Научи меня быть твоим

Школа. Тир. Сентябрь. Я не хотел сюда идти. В тире пахло порохом и холодным металлом — запах, который потом станет моим вторым дыханием, моей кожей, моей единственной правдой. Но тогда, в шестнадцать, я просто стоял у стойки, слушал, как инструктор бубнит про технику безопасности, и смотрел на M4A1, разобранный на части. Чёрный металл блестел под тусклыми лампами. Детали лежали ровными рядами — затворная рама, ствольная коробка, газовая трубка. Я знал каждую из них. Знал, как они лежат в ладони. Знал, какой вес у каждой. Знал, как они пахнут — маслом, железом, холодом. — Хосокава, покажи класс, — сказал инструктор. Я подошёл. Руки сами запомнили порядок. Пальцы двигались быстрее, чем я успевал думать — они знали, что делать. Я не смотрел на детали, не искал их взглядом. Я просто чувствовал, где какая лежит. Меня научил этому наставник. Он нашёл меня в четырнадцать. Я спал в подворотне, грязный, голодный, готовый украсть у него кошелёк. Он посмотрел на меня — долго, внимательно — и сказал: «Ты не вор. Ты просто хочешь выжить. Пойдём, я покажу, как это делается правильно». Я не знал, кому можно верить. Я не верил никому. Но он смотрел на меня так, будто видел не того, кого все видели. Будто видел кого-то другого. Кого-то, кто ещё мог стать кем-то. Он научил меня всему. Стрельбе. Бою. Сборке и разборке оружия с закрытыми глазами. Он говорил: «Пальцы должны помнить быстрее, чем мозг. Когда придёт время — у тебя не будет секунды на раздумья». Я повторял это сотни раз. До дрожи в руках. До мозолей, которые кровоточили и заживали, кровоточили и заживали. До того момента, когда я мог собрать M4A1 в полной темноте. Потому что я уже знал темноту. Я уже знал, что такое тишина, в которой никто не придёт. Но я никогда не рассказывал ему об этом. Он не спрашивал. Он просто учил меня жить дальше. А потом он погиб у меня на руках. Прикрыл меня от пули. Я держал его, чувствовал, как его кровь пропитывает мою одежду, тёплая и липкая. Он смотрел на меня мутными глазами, и его голос был тихим, почти неслышным: «Не дай никому подойти к тебе близко. Ты создан для того, чтобы быть далеко. Обещай мне». Я обещал. И не нарушал это обещание четыре года. Я поднял глаза и увидел его. В дверях стоял парень. Светлые волосы падали на глаза, плечи — широкие, такие, что заполняли весь проём. Чёрные глаза смотрели на меня в упор. Не на оружие. На меня. Он смотрит так, будто видит что-то, чего никто не видит. Я отвернулся. Собрал M4, положил на стойку. Хотел уйти. — Спорим, — сказал он, когда я уже собирался уходить. Голос — низкий, хриплый. Он разносится по тиру, отражается от бетонных стен, и я чувствую, как этот звук проходит сквозь меня. От него по спине пробегает что-то, чего я не могу назвать. Не страх. Не злость. Что-то другое. Я замер. — Четыре бакса, что у тебя не получится повторить. Я развернулся. Посмотрел на него впервые прямо. — Что именно? — Собрать. Вслепую. С закрытыми глазами. Он не улыбался. Смотрел серьёзно. В его взгляде не было насмешки — только вызов. Простой, честный, без жестокости. Ну же, покажи, кто ты на самом деле. Я смотрел на него и думал: «Он не знает меня. Он не знает, что я никто. Что у меня даже имени нет — я взял его сам, потому что старое умерло вместе с ней. Что наставник — единственный человек, который был мне близок, — умер на моих руках. Что я обещал ему никогда не подпускать никого близко». Я не говорю этого вслух. Никогда. — Ставка, — сказал я. — Четыре бакса. Или слабо? Я не ответил. Просто подошёл к стойке, закрыл глаза и начал собирать. Пальцы помнили. Наставник учил меня не смотреть, а чувствовать. Гладкий металл, холодные заклёпки, шершавость приклада. Я не сбился ни разу. Я знал, где какая деталь, ещё до того, как касался её. — Двенадцать секунд, — сказал инструктор шёпотом. Я открыл глаза. Парень стоял там же, не приблизившись. Его лицо ничего не выражало — но я заметил, как дрогнули его пальцы. Он сжал их в кулак, потом разжал. Я увидел его руки — длинные пальцы, тёмные прожилки вен, серебряное кольцо на среднем. Он подошёл к стойке. Вытащил из кармана джинсов четыре помятых доллара, положил рядом с M4. Его пальцы задержались на секунду на холодном металле, и я заметил, как он провёл по нему большим пальцем — будто хотел запомнить. Он вышел. Даже не обернулся. Я смотрел ему вслед. Широкая спина, светлые волосы, которые падали на плечи. Руки, которые он сжимал в кулаки, когда шёл. Я смотрел на деньги, оставленные на стойке. На помятые купюры, которые пахли потом и табаком. На M4, который я собрал за двенадцать секунд. Я не знал его имени. Не знал, что через месяц мы встретимся снова. Не знал, что в шестнадцать мы уйдём в криминал. Не знал, что он станет моим напарником. Я знал только одно: когда он вышел, в тире стало пусто. И я понял, что впервые за четыре года — с того дня, как я держал наставника и обещал ему никогда никого не подпускать — мне захотелось нарушить обещание.