Научи меня быть твоим

«Ты — мой дом, где горит свет.

Ты — мой дом, где меня ждут.»

***

Я держу его на прицеле уже три минуты. Мушка скользит по широкой спине, по светлым волосам, которые выбились из-под капюшона. Демид стоит в проёме ангара, спиной ко мне, разговаривает с кем-то по телефону. Голос низкий, грубый — даже отсюда слышно. Он звучит глухо, отражается от бетонных стен, и я чувствую эту вибрацию подошвами ботинок. Я не разбираю слов. Только ритм. Только интонацию. Только то, как он сжимает телефон в руке — пальцы длинные, с тёмными прожилками вен, с серебряным кольцом на среднем. Те же руки, которые я запомнил в тире четыре года назад. Я мог бы выстрелить. Мысль приходит и исчезает. Я веду стволом по его плечам, по рукам, по затылку. И знаю, что если кто-то другой попытается это сделать, я убью его прежде, чем он нажмёт на спуск. Задание мы получили три часа назад. Короткий звонок, сбивчивый голос на том конце: «Встреча в ангаре, передача груза, будьте тихо». Демид слушал, кивал, хотя собеседник не видел его. Потом нажал отбой и посмотрел на меня. — Вопросы? — Один, — сказал я. — Почему я должен тащиться туда в три часа ночи? — Потому что я иду, — ответил он. Я закатил глаза. Но пошёл. Потому что он прав. Потому что я не могу не пойти. Потому что это наше негласное правило — мы не ходим по отдельности. Никогда. С первого задания в старом порту, когда я поймал пулю для него, а он не дал мне упасть, это стало законом. Без бумаг, без клятв. Просто факт. Демид заканчивает разговор, убирает телефон в карман и оборачивается. Смотрит прямо в мою сторону — я знаю, что он меня не видит. Я лежу на контейнере, в тени, сливаюсь с металлом и ночью. Но он смотрит так, будто знает, что я здесь. Будто чувствует меня кожей. Его губы чуть дёргаются — не улыбка, что-то неуловимое, что я уже научился читать. Он опускает руки, разворачивается и уходит глубже в ангар. Я медленно опускаю винтовку. Понимаю, что всё это время не дышал.

Когда я с Демидом, я сам не свой. Холодность, которая была моей кожей годами, вдруг становится мягче. Дерзость превращается в желание дразнить, цеплять, провоцировать. Сарказм больше не оружие — он игра. Я перестаю считать слова и начинаю хотеть говорить. Говорить обо всём, даже о том, о чём молчал всегда. Раньше я ненавидел разговоры. Каждое слово могло стать оружием против тебя. Наставник учил меня быть тенью: «Твоё оружие — тишина. Никто не боится того, кто говорит. Боятся того, кто молчит и ждёт». Я был хорошим учеником. Но с Демидом всё иначе. С ним мне хочется говорить. Спорить. Дразнить. Смотреть, как у него дёргается уголок рта, когда я говорю что-то дерзкое. Как он прищуривается, когда я ухожу от ответа. Как его голос становится ниже, когда он злится — но не по-настоящему, а так, играючи. Я не знаю, что со мной делает этот человек. Но я перестал сопротивляться. Задание заканчивается через час. Без выстрелов. Без крови. Просто информация, просто передача, просто тишина и мокрый асфальт промышленной зоны. Воздух пахнет сыростью и мазутом, и этот запах въедается в одежду. Но когда мы выезжаем на трассу, ветер срывает его, уносит прочь. Мы возвращаемся на его мотоцикле — я сзади, держусь за ремень его куртки. Демид ведёт так, что ветер срывает дыхание, выбивает слёзы из глаз. Город остаётся позади, огни растягиваются в длинные жёлтые полосы, и я чувствую, как его плечо под моей ладонью напряжено и горячо. Он останавливается у моего подъезда. Я слезаю. Молча. Демид глушит двигатель и снимает шлем. Смотрит на меня поверх него. В его чёрных глазах — вопрос, который я знаю. Он появляется каждый раз, когда мы заканчиваем работу. Останешься? Сегодня я не хочу уходить. — Кровать слишком мягкая, — говорю я. Голос хриплый, тихий, почти теряется в шуме ветра. Демид не улыбается. Но в его взгляде что-то смещается — тёплое, едва заметное. — Тогда останусь. Я скрещиваю руки на груди, чтобы не показать, как это слово ударяет мне под рёбра. Мои пальцы впиваются в плечи — я замечаю это только сейчас. — Это у тебя, — он кивает на подъезд. — Квартира. — Я про тебя. — Пауза. — Не люблю спать один в большом доме. Я не говорю ему, что в моей квартире даже свет включать нечем — пустые стены, пустой подъезд, пустота, которая жрёт изнутри. Не говорю, что я просыпаюсь от того, что слишком темно и никто не придёт. Он смотрит на меня долго. Так долго, что я уже готов бросить саркастичную фразу. Но он просто кивает: — Садись. Я забираюсь на мотоцикл. Снова. На его «Кавасаки» — единственное, на чём я вижу его в городе. В гараже стоит ещё «Бугатти», но тот под чехлом, как реликвия. Для улиц — только этот мотоцикл. Для скорости — только он. Для него — только так. Его дом пахнет деревом и маслом. Тёплый, плотный запах, который оседает в лёгких. Здесь пахнет кофе, старым деревом, железом и чем-то ещё — тем, чего у меня никогда не было. Уютом. Безопасностью. Гараж открыт, там стоит «Бугатти» под чехлом и его «Кавасаки». Мы проходим через гостиную, где на диване спит Санни — белое пушистое пятно с коричневыми ушами. Кот приоткрывает один глаз, видит меня и снова закрывает. Он привык. Я чувствую, как мои плечи опускаются. Как челюсть расслабляется — я не замечал, что держал её сжатой. Демид идёт на кухню. Я слышу, как он ставит чайник. Как гремит кружкой. Потом говорит: — Моти есть. Я застываю в дверном проёме. — Откуда ты знаешь, что я люблю моти? — Ты сказал два месяца назад. В закусочной, когда заказывал кофе. Я молчу. Потому что не помню. Потому что я не привык, чтобы кто-то запоминал. Демид ставит передо мной тарелку с зелёными рисовыми шариками и кружку чая. — Садись. Я сажусь. Мы сидим на кухне в два часа ночи. Я жую моти. Демид пьёт чёрный кофе, хотя уже глубокая ночь. Между нами тишина, но она не давит — она тёплая, как свет над плитой. — Ты всегда так смотришь? — спрашивает он, не поднимая глаз. — Как? — Как будто я могу исчезнуть в любую секунду. Я застываю. Проглатываю. Медленно. — Нет, — говорю я. — Врёшь. Он поднимает на меня глаза. Чёрные, тяжёлые, без игры. — Я не собираюсь исчезать, Кай. Я отвожу взгляд. Смотрю в кружку. Чай остывает. — Знаешь, — говорю я, — я не привык, чтобы кто-то говорил мне это. И не привык верить. — Привыкнешь. — Слишком самоуверенно. — Слишком честно. — Он ставит кружку и откидывается на спинку стула. — Я тебя не тороплю. Но ты здесь. Сам. Ты остался. Я смотрю на него. — Ты боишься темноты, — говорит он. Не вопрос. Утверждение. Я сжимаю кружку. Пальцы белеют на керамике. — Да. — Почему? Я поднимаю на него глаза. Смотрю долго. Он смотрит в ответ — без давления, без требований. Он просто ждёт. — Это долгая история, — говорю я. — Я никуда не спешу. Я смотрю на его руки. Он сжимает кружку — пальцы длинные, с тёмными прожилками вен, с кольцом на среднем. — Демид. — М? — Ты слишком много говоришь. Он усмехается. Тихо, хрипло. — А ты слишком много молчишь. — Расскажи что-нибудь о себе, — говорю я. Это выходит грубее, чем я хотел. Но я не умею просить мягко. Демид смотрит на меня поверх кружки. — Почему ты один живёшь в таком доме? — Потому что так привык. — Он пожимает плечами. — Отец умер, когда мне не было четырёх месяцев. Мать спилась. Воспитывала бабушка. Когда её не стало, я остался один. Привык к тишине. Привык к пустоте. Я смотрю на него. Он говорит это легко. Как будто это не болит. — Ты не любишь одиночество, — говорю я. — Нет. Я привык к нему. Это не одно и то же. Мы молчим. Тишина становится теплее. — Моти — это единственное, что я любил в детстве, — говорю я. — У меня не было многого. Он не спрашивает, почему. Он просто смотрит на меня. И я чувствую, что он не спрашивает, потому что ждёт. Когда я буду готов — скажу сам. — Значит, теперь у тебя будет моти, — говорит он. — Когда хочешь. — Ты не можешь это обещать. — Могу. — Он смотрит прямо на меня. — И обещаю. Я отвожу взгляд. Он встаёт. Подходит ко мне. Опускается на корточки рядом. Его рука накрывает мою ладонь. Пальцы — длинные, тёплые, с кольцом на среднем. Я чувствую, как мои пальцы перестают сжиматься. Как они расслабляются под его ладонью. — Ты не вернёшься туда, — говорит он. — Никогда. Понял? — Понял, — шепчу я. Мы идём в его комнату. Он ложится на кровать, я — на диван. Ночник на прикроватной тумбе горит жёлтым светом. В этом свете его волосы кажутся золотыми. — Демид. — М? — Ты не уйдёшь? — Я здесь. И никуда не пойду. Я закрываю глаза. Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Демид стоит у плиты, в одной футболке, лохматый, сонный. Санни трётся о его ноги. Я смотрю на его руки — они держат турку, наливают чёрный напиток в кружки. Те же руки, которые вчера накрыли мою ладонь. — Не увлекайся, механик, — говорю я хрипло. Он оборачивается. Смотрит на меня с прищуром. — Кто тут механик? — Ты. Весь в масле и с кофе. — Ты первый раз улыбнулся за два месяца, — говорит он спокойно. — Не порти момент. Я не замечал, что улыбался. Но он заметил. Он всегда замечает. Днём приходит сообщение. — Работа. Старый порт. Через час. Я киваю. Встаю. Наливаю второй кофе. — Один не пойдёшь, — говорю я, не спрашивая. — Ты всегда так решаешь за меня? — Ты позволил. Он усмехается. Коротко. Хрипло. — Позволил. Он стоит у окна. Смотрит на улицу. Его руки сжимают край стола. — Я знаю, что ты прикрываешь меня, — говорит он. — Всегда. Ты мог уйти сто раз. Не ушёл. Я подхожу. Касаюсь его запястья. Его пульс бьётся под моими пальцами. — Вернись, — говорит он тихо. — Мы вернёмся, — поправляю я. — Вместе. Он смотрит на меня. Потом кивает. — Вместе. Мы выходим из дома. Садимся на его «Кавасаки». Как всегда — я сзади, держусь за ремень его куртки. И впервые позволяю себе прижаться чуть ближе, чем обычно. Я чувствую, как он выдыхает — медленно, глубоко. Трасса. Ветер. Город уходит назад. Иногда мне кажется, что он существует только для того, чтобы нам было куда возвращаться. Главное… вернуться.