Snowfall in My Courtyard

Валерий сидел за фанерным столом в опорном пункте на Вагоностроительной, прихлебывал грузинский чай из треснутой кружки и смотрел, как за грязным окном тает в серой каше декабрьский снег, не долетая до асфальта. Чайник на продавленной плитке давно вскипел, пар оседал на стекле, и сквозь мутные разводы угадывались очертания телебашни и темные коробки хрущевок, придавленных низким балтийским небом. В этом отделении он служил без малого два месяца после перевода из Черняховска, и за спиной коллеги уже окрестили его меж собой смурфиком, стоило ему отвернуться к картотеке или надеть фуражку, приминая неестественно яркие волосы. Синюю краску он заварил сам, без злого умысла, просто перепутал пропорции перекиси и пигмента, купленного за бесценок у вьетнамцев на Центральном рынке, и результат вышел до того броским, что зам по строевой, не сдерживаясь, долго хмыкал на утреннем разводе, а патрульные прятали улыбки в поднятые воротники бушлатов. Дежурство тянулось привычно пусто, телефон в коридоре надрывался приглушенно, кто-то из смены ронял трубку, шуршали шаги по линолеуму, пахло сырой штукатуркой и хлоркой из подсобки. Валерий вытащил из кармана сложенный вчетверо листок с объявлением о вечерних курсах при университете, который снял со столба на Ленинском проспекте еще в прошлый вторник, разгладил его на колене и снова спрятал подальше, не решаясь выбросить. Ему было двадцать шесть, за плечами осталась срочная под Мурманском, три года в патрульно-постовой в Черняховске и острое чувство, что жизнь застыла в мутном, как оконное стекло, ожидании. А сам он застрял в проходном дворе чужого города, где каждый день похож на предыдущий, как спичечный коробок на другой спичечный коробок. Вызов поступил ближе к обеду: на Горького, у гастронома, старуха кричала про украденную сумку с отоваренными талонами. Служебный уазик, пропахший бензином и мокрым сукном, долго кашлял, прежде чем завестись, а Валерий глядел в заляпанное грязью боковое стекло на проплывавшие мимо витрины, на облупленные торцы панельных пятиэтажек и на мужиков, которые катили тележку с пустыми молочными бутылками к заднему входу в продмаг. Снег валил гуще, ложился на ржавые качели в пустом дворе, на бетонный забор, на вывеску с номером дома, и от этого декабрьского однообразия звенело в ушах. Старуха и вправду сидела на пластмассовом ящике у витрины, прижимая к груди батон нарезного, и громко пересказывала каждой проходящей мимо женщине про малолетку с зеленоватыми волосами, который выхватил ее сумку прямо в очереди за сахаром. Валерий, заполняя протокол на капоте уазика, записывал приметы, и вдруг, некстати, вспомнил совсем недавний случай на Старопрегольской набережной. Тогда, неделю назад, патруль наткнулся у мусорных контейнеров позади ресторана «Атлантика» на двоих подростков — девчонку в старом пальто с чужого плеча и парня, чьи светлые давно не мытые волосы в желтом свете фонаря отливали болотной зеленью. Парень был худ, стоял напряженно и молча, загораживая собой сестру, и в его светло-серых глазах стояла такая глухая, застарелая тоска, что у Валерия не поднялась рука писать рапорт. Документов у них не было, коллега предложил везти обоих в отделение, но Валерий махнул рукой, пробормотал что-то про первое предупреждение и долго еще чувствовал спиной прожигающий, недоверчивый взгляд. Теперь, стоя у гастронома и кутаясь в поднятый воротник шинели, он думал, что эти зеленоватые патлы наверняка принадлежали тому самому парню, а город, кажется, слишком мал, чтобы разойтись навсегда. И знаете, что? Оказался совершенно прав. Потому что уже следующим утром, встретил эту двоицу в очереди за молоком. Медлить он не стал. Ухватил парня за шкирку, отволок на метров двадцать от толпы и с удивлением обнаружил, что парень не сопротивляется. Да и сестра его, попросту стоит на месте, провожая их долгим, безучастным взглядом. — Ты зачем у бабки сумку стащил? Парень не рвался, не упирался, просто шел рядом, сунув руки в карманы старого пальто, и молчал, глядя куда-то в сторону облупленной стены. Валерий остановился возле чахлого скверика, где под голыми липами сиротливо мокла одинокая скамейка, развернул парня к себе лицом и впервые при дневном свете разглядел глаза, которые запомнил еще с набережной. Серо-золотые, очень странные, прозрачные, как вода в Преголе, и такие же холодные, обведенные темными кругами недосыпа. — Ты зачем у бабки сумку стащил, а? — повторил Валерий, не повышая голоса, но и не отпуская цепкого взгляда от бледного лица с острыми скулами и обветренными, потрескавшимися губами. Парень пожал плечами, поежился под легким, совсем не по погоде пальто. — Жрать нечего. Валерию сделалось не по себе. Он отпустил воротник пальто, сунул руки в карманы шинели и заметил, что девчонка так и стоит возле молочного отдела, даже не пытаясь подойти ближе, просто наблюдает издалека, кутаясь в пуховый платок поверх все того же пальто с чужого плеча. — Вы из приюта? — спросил Валерий, хотя, уже догадывался, что ему ответят. — С августа как выпустились. Я, если что, знаю, что воровать нельзя. Хочешь заломать — вперед. Валерий опешил тогда от чужой наглости, стоит сказать, но виду не подал. — Еще ничего не хочу. Парень дернул подбородком, то ли усмехнулся, то ли просто от холода свело челюсть, и сунул озябшие пальцы глубже в карманы, где, судя по тому, как топорщилась подкладка, лежало что-то твердое. — Ну, хочешь не хочешь, — сказал он без всякого выражения, глядя не на Валерия, а на стайку голубей, которые деловито копались в мокром снегу возле пустой клумбы. — Только, сумку я уже не верну, извини. Талоны мы вчера отоварили, масло, я продал, а сахар уже в чае. Было интересно, в кого пацан такой честный. Ему, казалось, было совсем не страшно в тюрьму. Он не был наглым или диким, не материл его и не пытался пырнуть. Он то ли расстроился, то ли испугался, хотя, ни толики страха, он тоже не выразил. Казалось, сейчас с ним кто угодно, мог сделать что угодно, а тот и не возвразит. — И как чай? Сладкий? — спросил Валерий, сам не зная зачем. — Слушай, тебе-то какое дело? Ну оштрафуешь, ну посадишь на пятнадцать суток за мелкое, Одетта без меня пропадет, и все дела. Он впервые за весь разговор поднял глаза прямо на Валерия. Валерий вдруг вспомнил себя двадцатилетнего, дембельнувшегося из-под Мурманска с обмороженными пальцами и полной пустотой в голове, когда он точно так же стоял на перроне чужого города и не знал, куда податься. Это воспоминание кольнуло под ребрами неожиданно остро, и он отвел взгляд, уставившись на покосившийся фонарный столб с обрывком прошлогоднего первомайского флажка. — Как звать-то тебя? — спросил Валерий примирительно, доставая из кармана шинели помятую пачку Беломора и протягивая парню, скорее по привычке. Он знал, что такие курят, всегда курят. Не хватало еще, чтобы тот грохнул кого-то трубой за блок сигарет. — Алеша, — парень покосился на пачку, секунду помедлил, но сигарету все-таки взял, повертел в тонких пальцах. — А сеструха — Одетта. Дурацкое имя, знаю, но это нашей матушке спасибо, она балетом бредила. Он чиркнул спичкой о коробок, прикурил первым делом сам, а потом, спохватившись, поднес горящую спичку Валерию. Тот затянулся горьковатым дымом и подумал о том, что было бы неплохо сопроводить товарищей в участок. Сегодня кража, а завтра что? Встпупят в банду и будут ради денег и наркотиков ходить и на лево-право убивать всех? — Алексей, стало быть. — Алеша. Валерий затянулся еще раз, стряхнул пепел прямо в подтаявший снег под ногами и вдруг устало, почти обреченно выдохнул дым в серое небо, с которого сыпала мелкая ледяная крупа. Он затушил окурок о кирпичную стену трансформаторной будки, сунул руки обратно в карманы и вдруг сказал, ни на что не расчитывая. — Ладно. Будем считать, что я тебя не видел. Алеша замер с недонесенной до губ сигаретой, сощурился, явно ожидая подвоха, переспросил недоверчиво: — В смысле, не видел? — В том смысле, что протокол я составлять не буду, а бабке скажу, что не нашли, — Валерий потер переносицу и добавил. — Но это первый и последний раз, понял? Еще раз попадетесь на краже, я вас обоих посажу, и никакая Вагановка твоей сестре уже не понадобится. Он говорил жестко, однако было понятно, что человек, Валерий до безобразия мнительный, хоть и серьезный. — И, что мне, теперь, делать? Валерий молчал, разглядывая мокрых голубей, темные окна гастронома, в которых отражалось низкое балтийское небо, и вдруг вспомнил, что в их отделении как раз искали внештатного истопника — в подсобке вечно забивалась угольная печь, а местный завхоз пил уже вторую неделю. Мысль была непрофессиональная, граничащая с прямым нарушением субординации, но мысль эта уже оформилась у него в голове в нечто цельное и необратимое, как лед на Преголе в середине января. — Приходи завтра в опорный пункт на Вагоностроительной, — сказал он, пряча пачку Беломора обратно в карман шинели и поправляя фуражку. — Спросишь Валерия. Я тебе работу найду. Алеша ничего не ответил, только кивнул коротко и сунул руки обратно в карманы, словно боялся, что предложение работы растает в воздухе, как пар изо рта, стоит ему хоть слово произнести вслух. Валерий развернулся и пошел обратно к гастроному, чувствуя затылком два пристальных взгляда и думал о том, что завтрашнее утро обещает быть интересным хотя бы потому, что Варка наверняка устроит ему выволочку за самоуправство. Очередь у молочного отдела уже рассосалась, старуха с батоном куда-то исчезла, и только продавщица в грязном фартуке гремела пустыми ящиками, бормоча себе под нос какую-то хрень про вторую смену. Снег усилился, залепляя лобовое стекло, и дворники елозили по машине какого-то мужчины, что безуспешно старался ее завести.