Snowfall in My Courtyard

Квартира у Валерия была на третьем этаже панельной пятиэтажки и окна ее выходили прямиком на трамвайные пути, по которым с раннего утра до позднего вечера с лязгом и скрежетом ползали красные чешские вагоны, набитые сонными рабочими. Он снимал эту однушку у старухи, уехавшей к дочери в Гродно еще два года назад, и вся обстановка здесь была чужой, оставленной наспех: сервант с пыльными хрустальными рюмками, которые он ни разу не доставал, продавленный диван с вытертым гобеленом, на котором цвели выцветшие пионы, и торшер с оранжевым абажуром, бросавшим по вечерам теплый, почти уютный свет на облупленные обои в мелкий цветочек. Уюта в этом свете было ровно столько, сколько тепла в батареях в середине января, но Валерий за два месяца привык и к трамвайному грохоту, и к скрипу половиц в коридоре, и к тому, что из крана на кухне течет рыжая вода, пахнущая торфом. В тот вечер он вернулся домой затемно, стянул мокрую шинель, повесил ее на гвоздь в прихожей и прошел на кухню, где на газовой плите сиротливо стояла кастрюля с позавчерашним супом из пакета — луковым, с плавающими крупинками сушеной зелени и бледными макаронными звездочками. Валерий зажег конфорку, чиркнув спичкой, и прислонился плечом к дверному косяку, разглядывая собственное отражение в темном стекле кухонного окна, за которым мелькали огни проходящего трамвая и редкие желтые квадраты освещенных окон в доме напротив. Собственное лицо казалось ему чужим, слишком худым, с заострившимися скулами и глубокими тенями под глазами, а синие волосы, которые он уже перестал замечать, сейчас, в полумраке кухни, выглядели и вовсе нелепо, словно парик, забытый на манекене в витрине закрытого универмага. Он усмехнулся краешком рта, вспомнив, как сегодня на разводе кто-то из молодых сержантов, проходя мимо, шепнул товарищу: «Гляди, Смурфик наш опять не в духе», и как ему самому было плевать на это прозвище с высокой колокольни, потому что прозвище, в конце концов, не самое обидное, что можно заработать в органах за два месяца службы. Суп закипел, булькнул пару раз и начал пригорать ко дну, и Валерий, спохватившись, выключил газ, налил мутную жидкость в тарелку с отбитым краем и уселся за шаткий кухонный стол, на котором стопкой лежали старые номера «Калининградской правды» и потрепанный томик Стругацких, взятый в районной библиотеке еще в ноябре. Читал он мало, больше листал бездумно, а потом забывал сдать вовремя и каждый раз выслушивал от библиотекарши долгие нотации про читательскую сознательность, кивая и думая о чем-то своем. Сейчас книжка лежала раскрытой на странице, где герои брели по бесконечной пустоши в поисках какого-то таинственного сокровища, и Валерию вдруг пришло в голову, что он сам похож на такого же путника, застрявшего на полпути между каким-то смутным прошлым и неясным будущим. Он доел суп, сполоснул тарелку под ледяной водой из-под крана и перебрался в комнату, где за окном в последний раз прогрохотал трамвай и стих, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов с маятником, которые он заводил раз в неделю длинным медным ключом. Тикали они громко, настойчиво, отсчитывая минуты в пустой квартире, где не было ни телевизора, ни радио, ни даже кота, и Валерий иногда думал, что тишина эта со временем становится почти осязаемой, плотной, как ватное одеяло, под которым можно задохнуться. Он опустился на диван, вытянул ноги в шерстяных носках, заштопанных на пятке, и прикрыл глаза, слушая, как за стеной соседи выясняют отношения вполголоса, чтобы не разбудить ребенка, а где-то далеко, в районе Южного вокзала, гудит маневровый тепловоз, тянет товарный состав в сторону границы. Мысли сами собой вернулись к сегодняшнему утру, к парню с зеленоватыми патлами. В парне этом было что-то, что не давало Валерию покоя. Может быть, дело было в той самой обреченной прямоте, с которой Алеша признался в краже, не юля и не пытаясь оправдаться, а может, в том, как он прикурил сперва себе, а потом спохватился и поднес спичку Валерию, проявив запоздалую вежливость, не свойственную уличному ворью. Жалко ему все-таки было детей. Действительно жалко. Сколько бы Валерий ни строил из себя злого милицейского дядьку, к детям он был в высшей мере слаб. Да и дядькой он не был. Всего тридцать два. Работа на удивление еще не успела сделать из него беспощадного мудилу, хотя, очень к этому распологала. Он поднялся с дивана, подошел к окну и отодвинул тяжелую штору, вглядываясь в темный двор, где под фонарем кружились редкие снежинки, подсвеченные желтым, а на скамейке, несмотря на поздний час, сидели двое подростков и курили, пряча огоньки сигарет в ладонях. В этом дворе, как и в сотнях других дворов по всему городу, текла своя жизнь: здесь менялись пустыми бутылками, полученными по талонам, передавали друг другу записки, целовались украдкой под лестничными пролетами и мечтали о том, что когда-нибудь все изменится, станет легче, чище, светлее. Валерий и сам мечтал когда-то, лежа на верхней полке плацкартного вагона по пути в Мурманск, что после армии жизнь пойдет по-другому, что он выучится на юриста, переедет в Ленинград, найдет себе занятие по душе, но мечты эти истаяли так же незаметно, как снег на ладони, оставив после себя мокрый след и смутное ощущение потери. Утро понедельника началось для Валерия с того, что в опорном пункте отключили свет. Не весь, конечно, а только в левом крыле, где располагался его кабинет и где старая алюминиевая проводка, проложенная еще при Брежневе, окончательно сдала под напором сырости и времени. Он сидел в полумраке, при свете тусклого дня, сочившегося сквозь грязное окно, и читал сводку происшествий за выходные, в которой значились три кражи, одна драка в общежитии на Портовой и загадочное исчезновение пяти рулонов рубероида со склада стройтреста. Он отложил сводку, встал из-за стола и прошелся по кабинету, разминая затекшую спину. Каблуки сапог глухо стучали по линолеуму, и звук этот гулким эхом разносился по пустому коридору, где в этот час еще не началась обычная утренняя суета. Валерий остановился у окна, прижался лбом к холодному стеклу и посмотрел на заснеженный двор, где дворник дядя Варка, за неимением альернатив, лопатой обледенелое крыльцо, и от этого скрежета сводило зубы. Снегопад прекратился, небо очистилось, и теперь над городом висело низкое белесое солнце, не греющее, а лишь обозначающее свое присутствие, как лампочка в сорок ватт над столом следователя, — свет есть, а толку чуть. Он думал о том, что парень, скорее всего, не придет. Слишком уж все это было неправдоподобно: милиционер, который вместо того чтобы составить протокол. Алеша, при всей своей честности, наверняка принял его слова за дежурную отговорку, за способ сплавить надоедливого малолетку без лишней писанины, и теперь, лежа на продавленном диване в комнате, думает, где бы раздобыть денег до конца недели, чтобы не вылететь на улицу вместе с сестрой. Валерий закурил прямо в кабинете, хотя это и запрещалось инструкцией, и выпустил дым в приоткрытую форточку, куда тут же ворвался колючий декабрьский ветер, пахнущий морем и мокрым углем. В голове у него мелькнула мысль, что можно было бы просто закрыть глаза на всю эту историю, вернуться к привычному ходу вещей и забыть про парня с зеленоватыми патлами, как забывают случайного попутчика в поезде. Но мысль эта не укоренилась, скользнула и пропала, а на смену ей пришло глухое раздражение на самого себя — за то, что он вообще ввязался, за то, что дал надежду, которую, возможно, не сможет оправдать, и за то, что теперь вынужден ждать неизвестно чего в промерзшем кабинете с отключенным светом. Он затушил окурок о край цветочного горшка, где с прошлого года торчал засохший фикус, и уже собрался идти к электрику выяснять насчет проводки, когда в коридоре послышались шаги, легкие, почти осторожные, словно некто шел на цыпочках, боясь потревожить устоявшуюся тишину. Шаги замерли у двери, и через секунду раздался стук. — Открыто, — сказал Валерий, не оборачиваясь, и услышал, как дверь скрипнула и за спиной у него возникла фигура в знакомом старом пальто, от которого пахло холодом, угольной пылью и чем-то еще, едва уловимым, вроде дешевого хозяйственного мыла. Алеша стоял на пороге, сунув руки в карманы, и смотрел на Валерия своими серо-золотыми глазами. Волосы его были все так же нечесаны и отливали зеленью, на подбородке темнела свежая царапина. Он не здоровался, не спрашивал разрешения войти, просто стоял и ждал. — Проходи, — повторил он вчерашнюю фразу и кивнул на стул. — Садись. Чай будешь? — Буду, — ответил Алеша и, поколебавшись, присел на краешек, не снимая пальто, как и в прошлый раз. — Только ты это, если никакой работы нет и ты, просто, хочешь меня оформить, так и скажи. Валерий чиркнул спичкой, зажигая горелку под чайником, и покосился на парня. — Я, когда говорю, что работа есть, значит есть. Ты меня за барыгу с рынка не держи. — Я никого ни за кого не держу, — тихо ответил Алеша. — Я тебя не знаю. — Ясно. Чайник закипел быстро, и Валерий разлил кипяток по кружкам, бросил в каждую по пакетику чая и подвинул одну Алеше. Тот взял кружку, обхватил ладонями и шумно втянул носом пар, и Валерий подумал, что со стороны они сейчас выглядят как два придурка — один с синими волосами, другой с зелеными. Только мальчику, простительно, мелкий еще. А Валерию уже и позорно, под сраку лет все-таки. — Работа такая, — начал он, прихлебывая чай. — У нас в подвале, в дальней кладовке, скопилось барахла за три года. Старые папки, списанная мебель, сломанные пишущие машинки, все вперемешку. Завхоз туда не заходит, потому что боится, что стеллаж рухнет. Надо все разобрать: бумаги отдельно, железо отдельно, деревяшки на дрова пустить. Работы дня на три. Плачу из своего кармана, по пятерке в день. Идет? Алеша помолчал, глядя в кружку, потом поднял глаза. — Пятерка — это мало. — Пятерка — это то, что у меня есть, — спокойно ответил Валерий. — Плюс я закрою глаза на то, что ты вчера стащил у бабки сумку. И буду кормить. Итого выходит куда больше пятерки, если посчитать. Алеша хмыкнул, и на его бледном лице впервые за все время мелькнуло что-то отдаленно похожее на усмешку. — Ты, я смотрю, считать умеешь. — Научили. — В ментовке? — Для этого достаточно не прогуливать школу. Алеша отпил чая и ничего не сказал, но плечи его чуть опустились, а пальцы перестали нервно постукивать по краю кружки. Валерий понял, что уговоры закончены и что парень останется, по крайней мере, на ближайшие три дня, и от этой мысли ему сделалось спокойно и тревожно одновременно — так бывает, когда берешь на себя ответственность за незнакомого человека. Алеша отпил еще глоток, поставил кружку на край стола и вытер губы рукавом пальто, не сводя глаз с Валерия, словно пытался разглядеть в нем какой-то подвох, скрытый за синими волосами и спокойным голосом. Молчание затягивалось, как расписание трамваев. — А у тебя волосы почему синие? — спросил вдруг Алеша без всякого перехода. Валерий хмыкнул, потер переносицу и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Да дурак потому что. Хотел пепельный блонд, а вышел вот этот вот цирк. — И не смывается? — Уже месяц не смывается. Я уж и хозяйственным мылом тер, и перекисью пробовал — держится, зараза. В отделении меня теперь Смурфиком зовут. Алеша фыркнул, и это был первый звук, отдаленно похожий на смех, который Валерий от него услышал. — Смурфик. Ну, это еще ничего. Меня в приюте звали Русалкой из-за волос. Вода у нас там из крана ржавая текла, волосы у всех портились, но у меня почему-то в зелень уходило. Воспитательница говорила, что это от хлорки. — А ты? — Дрался с теми, кто обзывался, потом перестал. Надоело. Он снова взял кружку, отпил глоток и уставился в окно, за которым все так же висело белесое солнце, где Варка, переквалифицировавшийся из майора в дворника, устало уперся на метлу. Валерий проследил за его взглядом и вдруг понял, что парень не просто смотрит в окно, а высматривает что-то свое. Он осекся, не закончив фразу, и снова уставился в кружку, где на поверхности чая плавала чаинка. Валерий молчал, не торопил его, давая время справиться с собой, и думал о том, что этот девятнадцатилетний парень, который еще вчера воровал талоны у старухи в очереди, на самом деле несет на себе груз, какой не всякому взрослому по плечу. — Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь из-за стола. — Допивай чай и пошли в подвал. Покажу тебе кладовку, выдам ключ и ведро. И еще: если кто спросит, кто ты такой, говори, что практикант из ПТУ. По документам я тебя потом оформлю, когда с начальством утрясу. Алеша допил чай, поставил кружку на стол и встал, одергивая пальто. — А ты не боишься, что у тебя из-за меня неприятности будут? — Одной больше, одной меньше. — ответил Валерий, набрасывая шинель и поправляя фуражку. Они спустились по узкой лестнице в подвал, и Валерий, достав из кармана связку ключей, долго гремел ими в полумраке, пока не нащупал нужный. Замок поддался с третьего раза, издав протяжный скрежет, и дверь отворилась, явив взгляду помещение, которое и кладовкой-то можно было назвать лишь из вежливости. Это была скорее пещера, заваленная доверху всякой всячиной: вдоль стен громоздились стеллажи с картонными папками, разбухшими от сырости, в углу сиротливо стоял скелет старой пишущей машинки без каретки, а дальше, до самого потолка, высились коробки с какими-то бланками, перевязанные бечевкой, и штабеля списанных стульев с продавленными сиденьями. Пахло пылью, мышами и старым деревом, и где-то в глубине, за третьим стеллажом, монотонно капала вода, отсчитывая секунды. Валерий щелкнул выключателем, но лампочка под потолком лишь моргнула и погасла, оставив их в сером полумраке, просачивавшемся сквозь узкое подвальное окно под самым потолком. — Света нет, — ни досады, ни удивления. — Надо было фонарик взять. Он прошел внутрь, лавируя между коробок, и остановился у дальней стены, где лежали пустые мешки из-под угля и стояло ведро. — Значит, так. Работа простая, — заговорил он спокойным голосом. — Бумаги, которые в папках, все до единой надо перебрать. Если видишь гриф «списано» или дату раньше восемьдесят пятого года — в мешок, на макулатуру. Если документ действующий или под грифом «для внутреннего пользования» — откладывай в отдельную стопку, я потом проверю. Железо, вот машинка, вот еще какая-то арматура в углу, складываешь у двери, завхоз сдаст в металлолом. Деревяшки ломаешь и связываешь в вязанки, пойдут на растопку. Мешки для мусора вон там, за тобой. Вопросы? Алеша стоял в дверях, засунув руки в карманы, и медленно обводил взглядом горы хлама, подпиравшие стены. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах читалась смесь ужаса и смирения. — Тут работы не на три дня, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Тут на три недели. А то и на месяц. — На три дня, — повторил Валерий, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Потому что больше я тебе платить не смогу, а работать бесплатно ты не станешь. Значит, уложишься. Алеша сделал шаг вперед, поддел носком ботинка какую-то ржавую железку, и та со звоном откатилась в угол, вспугнув невидимую мышь, которая зашуршала где-то под стеллажом. Он проводил железку взглядом, поднял глаза на гору папок, затем на ведро с отогнутой ручкой, затем на мутное окошко, за которым виднелись чьи-то ноги в валенках, проходящие по тротуару на уровне подвала, и наконец вынес вердикт. — Это пиздец. Валерий хмыкнул. — Пиздец, — согласился он. — Но разгребать кому-то надо. Мне нужно, чтобы в подсобке был порядок, потому что, если нагрянет проверка из управления, за этот бардак снимут головы всем. Так что ты, Алеша, теперь, мое спасение. Алеша перевел взгляд с папок на Валерия и обратно. — Херово быть тобой. — Начинай с дальнего угла. Ведро для мусора — вон. Если захочешь курить — выйди на улицу, в подвале не смоли, задохнемся. Если захочешь есть — поднимайся в кабинет, у меня там хлеб, чай, сгущенка, вроде, осталась и консервы. Вопросы? — Вопросов нет, — нарочито недовольно сообщил мальчик. Валерий поднялся по лестнице, оставив Алешу наедине с горами пыльных папок и ржавого железа, и вернулся в свой кабинет, где воздух уже успел прогреться от плитки, а чайник, все еще теплый, сиротливо стоял на краю стола. Он стянул шинель, повесил ее на спинку стула и полез в тумбочку, где у него хранился нехитрый запас провизии: полбуханки черного хлеба, начатая банка кильки в томатном соусе и мятая пачка сахара-рафинада, перетянутая аптечной резинкой. Хлеб был вчерашний, но не черствый, а килька, если размять ее вилкой прямо в банке, вполне сходила за ужин. Он соорудил себе бутерброд, щедро намазав рыбу на ломоть, и уселся за стол, пододвинув к себе стопку пустых бланков, которые следовало заполнить до конца недели. Отчет был скучный: количество выездов за месяц, количество зарегистрированных происшествий, количество раскрытых и нераскрытых дел, графы, цифры, подписи. Валерий макнул перьевую ручку в чернильницу, старую, еще довоенную, с выщербленным краем, и принялся выводить строчку за строчкой, изредка отвлекаясь, чтобы откусить от бутерброда и запить остывшим чаем. Время текло медленно, как вода в Преголе в середине зимы, и за окном уже начало смеркаться, когда он наконец отложил ручку и потянулся, хрустнув суставами. Из подвала не доносилось ни звука, и Валерий на мгновение забеспокоился: не сбежал ли парень, не придавило ли его стеллажом, не надышался ли он пылью до обморока. Он уже собрался спуститься проверить, когда услышал снизу глухой стук — уронили что-то тяжелое, а затем короткое, но выразительное ругательство, приглушенное толщей бетонных перекрытий. К вечеру отделение опустело. Дежурная смена сменилась, практиканты разбежались по домам, и только Наденька еще гремела ведром в конце коридора, заканчивая влажную уборку. Валерий дописал последнюю графу отчета, поставил размашистую подпись и захлопнул папку. За окном уже горели фонари, и снег, снова поваливший к вечеру, летел в желтых конусах света косыми, почти горизонтальными полосами — ветер с залива усиливался, обещая к утру гололед и переметенные дороги. Он уже натягивал шинель, собираясь домой, когда вспомнил про Алешу. Про парня, честно говоря, он за отчетом и бутербродами почти забыл, и теперь эта забывчивость кольнула его чем-то похожим на стыд — все-таки пацан вкалывал в подвале несколько часов кряду, без света, без нормального воздуха. Валерий запер кабинет и спустился в подвал, прихватив на всякий случай фонарик из ящика стола. В подвале горела свеча — короткий огарок, прилепленный к перевернутому ведру, и в его дрожащем свете Алеша сидел на корточках, перевязывая бечевкой стопку старых газет, уложенных в аккуратную пачку. Он снял свитер и остался в одной застиранной фланелевой рубашке с закатанными рукавами, и теперь было видно, до чего же он худой: ключицы выпирали, как вешалки, а запястья казались неправдоподобно тонкими для человека, который целый день ворочал железо и мебель. Угольная пыль осела у него на лбу темной полосой, на щеке прибавилась еще одна царапина, а волосы, влажные от пота, прилипли к вискам и в свете свечи отливали совсем уж болотной зеленью. Но папки, рассортированные по двум стопкам стояли ровно, железо было сложено у двери, а деревянные обломки связаны в три вязанки, и в целом помещение уже не выглядело безнадежным. — Я уж думал, ты про меня забыл, — сказал Алеша, не оборачиваясь и продолжая затягивать узел на бечевке. — Забыл, — честно признался Валерий, прислоняясь к косяку. — Отчет писал, случайно потом вспомнил. — И на том спасибо. Алеша поднялся, отряхнул колени и повернулся к Валерию. Вид у него был уставший до предела, под глазами залегли глубокие тени, а губы потрескались от сухого подвального воздуха. — Держи, — Валерий достал из кармана помятую пятирублевую купюру и протянул парню. — Больше нет, правда. Алеша взял деньги, повертел в пальцах и сунул в карман брюк. Он натянул свитер, потом пальто, и они вместе поднялись по лестнице в темный коридор, где пахло хлоркой. У выхода их перехватил уставший Варка и при виде Алеши его брови поползли вверх. — А это кто? — спросил он, обращаясь к Валерию и игнорируя самого парня. — Практикант из ПТУ, — ровно ответил Валерий. — Подсобку разбирает. — Практикант, — повторил Зуев, разглядывая зеленые волосы и старые ботинки. — А похож на малолетнего преступника. — Они сейчас все так выглядят, — Валерий пожал плечами. — Мода такая. Я и сам-то не далеко уехал, — жирно намекая на позор, на своей голове, тряхнул волосами Валерий. Варка неприлично громко заржал, еще раз смерил Алешу взглядом и, видимо решив, что разбирательство того не стоит, махнул рукой и скрылся в дежурной части, откуда тут же донесся его зычный голос, распекающий кого-то за незакрытое окно. Валерий толкнул входную дверь и вышел на крыльцо, где ветер сразу швырнул в лицо пригоршню колючего снега. Алеша вышел следом и остановился, подняв воротник пальто и засовывая руки глубоко в карманы. — Завтра во сколько? — К девяти. Я тебе пропуск выпишу, чтоб без вопросов пускали. — Ладно. Алеша, кажется, почувствовал это, потому что коротко кивнул, развернулся и пошел в сторону остановки, сутуля плечи и вжимая голову в воротник. Однако, успел он отойти всего на несколько шагов, когда Валерий, повинуясь какому-то внезапному порыву, окликнул его. — Эй, подожди. Парень обернулся, сощурившись от летящего в лицо снега, и Валерий, сбежав с крыльца, поравнялся с ним, застегивая шинель на все пуговицы. — Темно уже. Дойду с тобой до Октябрьской, а то еще прирежет кто по дороге, а мне потом нового истопника ищи. Алеша пожал плечами, и они пошли рядом по заметенной тропинке, мимо темных витрин промтоварного магазина, мимо трансформаторной будки с облупленной штукатуркой, мимо чахлого сквера, где под снегом угадывались очертания пустой скамейки. Ветер дул с залива, колючий и влажный, и фонари раскачивались на столбах, отбрасывая на тротуар пляшущие тени. Валерий курил на ходу, прикрывая огонек сигареты ладонью, и искоса поглядывал на парня, который шел молча, глядя под ноги и пиная попадавшиеся под ботинок ледяные крошки. Они свернули с улицы Горького на тихую, заваленную сугробами улочку, ведущую к хлебозаводу, и здесь, вдали от шума проспекта, где слышен был только скрип снега под ногами да отдаленный лай дворовой собаки, Алеша заговорил. — Я, когда ты меня тогда за шкирку у гастронома ухватил и поволок к скверу, был уверен, что ты меня трахнешь. И когда в подвал привел. Я удивлен, что ты этого так и не сделал. Валерий споткнулся на ровном месте и чуть не выронил сигарету. Он ожидал чего угодно — жалобы на жизнь, просьбы о деньгах, может быть, рассказа о приюте или об Одетте, — но только не этого. На мгновение он даже растерялся, не зная, что ответить, и эта растерянность была настолько нехарактерна для него, что он сам себе удивился. — Чего? — только и смог выдавить он, останавливаясь под фонарем. Алеша тоже остановился, сунул руки глубже в карманы и поднял на Валерия глаза, в которых не было ни капли смущения. — В приюте так было. Не со мной, с другими. Приходят дядьки, обещают помочь, устроить, а потом отводят в подсобку или в гараж и делают свое дело. А ты кому рассказать — никто не поверит, потому что ты сирота, а он взрослый мужик. Я думал, ты из таких. Сначала за шкирку, потом в подсобку, потом про работу сказки, а на деле все одно и то же. Он замолчал и отвернулся, уставившись на темный фасад хлебозавода, откуда даже сейчас, ночью, тянуло теплым запахом свежей выпечки и дрожжей. Валерий стоял столбом, держа в зубах потухшую сигарету, и чувствовал, как внутри у него поднимается глухая, тяжелая ярость. — Голову бы таким оторвать. И больше ничего он сказать так и не смог. Алеша перевел взгляд с хлебозавода на Валерия, и что-то в его лице дрогнуло. Они прошли еще метров десять, мимо покосившегося забора, за которым угадывались темные корпуса хлебозавода, и Алеша вдруг остановился, развернулся к Валерию и посмотрел на него в упор, прямо и серьезно, как смотрят на человека, с которым заключают сделку. — Слушай, — сказал он, и голос его звучал глухо, но твердо, без дрожи, без заискивания. — Если ты все-таки захочешь меня выебать, ну, когда-нибудь потом, я не знаю, через неделю, через месяц, если тебе вдруг приспичит и ты решишь, что я тебе за работу должен. Ты только не делай мне больно, ладно? Он выговорил это на одном дыхании, глядя Валерию прямо в глаза. Он будто бы был абсолютно не против такого развития событий, будто считал это чем-то совершенно естественным. И попросту ждал. У Валерия внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз, как лифт падает в шахту. Он стоял под фонарем, и снег таял у него на ресницах, и синие волосы, припорошенные белым, выглядели совсем уж нелепо, он просто смотрел на Алешу и молчал. Алеша ждал ответа, не отводя глаз, и по его лицу невозможно было понять, о чем он думает. — Не неси чепухи, — только и мог, что ответить мужчина. Он перевел дух и добавил тише: — Понял? Алеша смотрел на него еще секунду, две, три, потом кивнул коротко и сунул руки обратно в карманы. — Понял.