Snowfall in My Courtyard

Предновогодняя неделя выдалась такой, словно кто-то свыше решил испытать Калининград на прочность: мороз к понедельнику ударил такой, что трамвайные рельсы на повороте у хлебозавода лопнули с оглушительным звоном, и движение встало на полдня, пока ремонтная бригада, матерясь и приплясывая на холоде, накладывала временные заплатки, а столбик термометра у входа в гастроном, прикрученный к водосточной трубе еще при Хрущеве, показывал минус двадцать два и не собирался подниматься выше. Валерий приходил в отделение затемно и уходил затемно, продираясь сквозь колючую поземку, которая секла лицо ледяной крупой и забивалась в складки шинели, в карманы, в швы на рукавах, так что к вечеру он чувствовал себя снеговиком. Который теперь медленно, но верно превращается в ледяную статую прямо посреди опорного пункта, где батареи грели едва-едва, а из всех щелей в оконных рамах тянуло сквозняком, заставлявшим пламя свечи на столе метаться и дрожать. Алеша приходил каждый день, и это стало такой же неотъемлемой частью всей недели. Подвал был разобран до последней скрепки, но Валерий, покопавшись в бумагах и переговорив с завхозом, который наконец-то соизволил явиться на работу после двухнедельного запоя и теперь смотрел на мир мутными, ничего не понимающими глазами, нашел для парня новое занятие. Разбирать старый архив в дальней каморке, куда годами сваливали ненужные бланки, списанные папки и коробки с выцветшими квитанциями, которые никто никогда не проверял и которые, по хорошему, следовало бы сжечь еще в прошлом десятилетии. Алеша был ужасно недоволен тем, как обстояли дела с документообором в их отделении. Обозвав их безотвественными распиздяями, он даже не уточнил, сколько ему будут платить. Он спускался в каморку, где в одиночестве перебирал бумаги, сверяясь с короткими пометками, оставленными Валерием на полях старой амбарной книги, а в обед поднимался наверх, садился на стул в углу кабинета и съедал принесенный из дома бутерброд и глядя в замерзшее окно, за которым медленно, словно нехотя, кружились редкие снежинки. Думал он о чем-то своем. Они не были настолько близки, чтобы спрашивать, поэтому, Валерий его и не отвлекал. Ближе к вечеру вторника, когда Валерий стоял у стеллажа в коридоре и перебирал папки с нераскрытыми делами, Алеша вдруг вырос за его спиной совершенно бесшумно, и, прежде чем Валерий успел обернуться, тонкие пальцы ухватили его за отвороты шинели, дернули на себя, разворачивая, и прижали спиной к стеллажу с такой силой, что папка, которую Валерий держал в руках, выскользнула и шлепнулась на линолеум, разметав бумаги по всему коридору. Мужчина только и успел, что выдохнуть что-то нечленораздельное, но Алеша уже целовал его, привстав на цыпочки, вжимая в стеллаж всем своим небольшим весом. Он тогда отстранил его, мягко, но твердо, упершись ладонями в худые плечи, и сказал, что в отделении так нельзя, что если кто-то увидит, то проблем не оберешься, и у Алеши будут неприятности, и у него самого будут неприятности, и вообще, весь этот разговор им лучше продолжить где-нибудь в другом месте. Алеша выслушал его, не перебивая, глядя куда-то в район третьей пуговицы его шинели, потом кивнул, поднял с пола рассыпавшиеся бумаги, аккуратно сложил их в папку, сунул Валерию в руки и ушел обратно в свою каморку, даже не обернувшись. Валерий еще долго стоял у стеллажа, пытаясь унять сердцебиение и думая о том, что этот мальчишка когда-нибудь доведет его до инфаркта. На следующий день, они поехали на рынок. Валерию нужно было купить что-то на новогодний стол, и он решил, что вдвоем сподручнее тащить сумки, а заодно и Одетте можно будет взять каких-нибудь гостинцев, раз уж она все равно сидит дома и репетирует свои балетные па. Центральный рынок гудел, как улей, несмотря на мороз: вьетнамцы в пуховиках поверх легких курток торговали ширпотребом, раскладывая на картонных коробках кассеты с фильмами и дешевую косметику, тетки в пуховых платках продавали соленые огурцы из ведер и квашеную капусту, прикрытую марлей от снега, а в мясных рядах висели свиные туши, и мясники в заляпанных кровью фартуках ловко орудовали топорами, отрубая покупателям ровные куски. Очередь за колбасой растянулась метров на двадцать, и Валерий, заняв место в хвосте, велел Алеше сходить в молочный отдел за сметаной и творогом, пока он будет стоять. Алеша ушел, лавируя между покупателями, и отсутствовал минут двадцать, а когда вернулся, в руках у него не было ни сметаны, ни творога. Валерий уже открыл рот, чтобы спросить, где продукты, но Алеша, не дав ему произнести ни слова, молча взял его за рукав шинели, вытянул из очереди, не обращая внимания на возмущенные возгласы стоявших сзади теток, и затащил в узкий проход между рыбным павильоном и складом, где пахло тухлой треско. Здесь он снова, уже без всякого предупреждения, притянул Валерия к себе за ворот шинели, и тот, чертыхнувшись, подался вперед, упираясь ладонями в облупленную стену по обе стороны от Алешиной головы. Алеша целовал его, зажмурившись, и на этот раз Валерий ответил, осторожно, все еще оглядываясь на проход, где каждую секунду мог появиться кто-то из посетителей, но ответил, и от этого ответа у Алеши вырвался тихий, приглушенный стон, а потом он так же внезапно отстранился, поправил шапку, съехавшую набок, и сказал, что сметана кончилась еще утром, а творог привезут только завтра, и вообще, нечего стоять в очереди за колбасой, если ее к вечеру все равно не останется. В среду Валерий с утра поехал на вызов в район улицы Портовой, где в старом немецком доме случилась драка между соседями из-за украденной керосинки, и вернулся в отделение только к обеду, уставший и замерзший до костей, потому что уазик снова кашлял и глох на каждом перекрестке, а печка в нем не работала уже вторую неделю. Он поднялся в свой кабинет, стянул шинель, повесил ее на спинку стула и обнаружил, что на его столе, аккуратно придавленная кружкой, лежит записка. Почерк был Алешин и в записке значилось, что архивная каморка разобрана на две трети, что он нашел подшивку протоколов за пятьдесят восьмой год, которая, кажется, представляет историческую ценность, и что он взял из тумбочки банку сгущенки, потому что забыл дома бутерброд, а есть хотелось до умопомрачения. Услышав шаги, Алеша поднял голову, отложил протокол в сторону и, не говоря ни слова, поднялся, шагнул к Валерию, обхватил его за шею и повис на нем, оторвав ноги от пола, как делал это в лесу на вырубке. Валерий, наученный горьким опытом, на этот раз устоял на ногах, только покачнулся слегка и уперся ладонью в стеллаж, чтобы не рухнуть вместе со своим грузом на груду коробок. Валерию пришлось признать, что тот, кажется, нарочно выбирает самые неудобные моменты для своих вылазок — то в коридоре, где каждый может пройти, то на рынке, где толпы народу, то в каморке, куда в любой момент может заглянуть Варка за какой-нибудь списанной папкой. — Ты меня до цугундера доведешь, — сказал Валерий, когда Алеша наконец разжал руки и сполз обратно на пол, поправляя свитер. — Это вряд ли, — ответил Алеша, подбирая с пола протокол. Валерий зашел к Варке, и тот, сидя в дежурной части и перебирая какие-то ведомости, сообщил, что вопрос с выплатой половины зарплаты авансом за год он утряс с бухгалтерией, но что теперь Валерий должен ему лично ящик Зубровки, и даже не спрашивай, сколько сил ушло на то, чтобы убедить главбуха закрыть глаза на такое вопиющее нарушение финансовой дисциплины. Валерий кивнул, пообещал ящик, а про себя подумал, что теперь у него есть деньги. Не на долго, но есть. Тридцатого декабря, Валерий проснулся с несвойственным для себя предвкушением. Он полежал немного, глядя в потолок и слушая, как за окном скрежещет трамвай на повороте, как соседка за стеной гремит кастрюлями, как где-то вдалеке, наверное, на Южном вокзале, гудит маневровый тепловоз, а потом встал, умылся ледяной водой из-под крана, которая сегодня была особенно рыжей, и долго стоял перед зеркалом в прихожей, разглядывая свое отражение. Синие волосы, уже изрядно отросшие и потерявшие былую яркость, торчали в разные стороны, под глазами залегли тени после нескольких дней недосыпа, а на подбородке темнела щетина, которую он забыл сбрить еще во вторник. Он подумал, что выглядит, наверное, просто отвратительно. В отделении было на удивление тихо. Половина личного состава уже разъехалась по домам готовиться к празднику, вторая половина сидела на чемоданах, и только Варка, маялся в дежурной части, перекладывая бумаги с места на место и слушая по радио концерт по заявкам, где кто-то заказал песню про пять минут и теперь она играла уже в четвертый раз за утро. Валерий заглянул к нему, поздравил с наступающим и спросил, во сколько тот планирует прийти завтра, на что Варка ответил, что придет к шести, принесет салатов и бутылку, и что если этот малолетний преступник, то есть практикант, опять будет сидеть с постным лицом, он лично заставит его читать стихи стоя на табуретке. Алеша пришел около одиннадцати, раскрасневшийся с мороза, и с порога сообщил, что Одетта всю ночь репетировала какую-то сложную вариацию из Щелкунчика, которую ей задали на просмотре в училище, и теперь спит без задних ног, а он сам готов работать, если работа еще есть. Сидеть дома и слушать, как сестра во сне говорит о балете, было выше его сил. Валерий ответил, что работы, по большому счету, уже нет, но что он может помочь украсить кабинет к завтрашнему вечеру, если хочет. Алеша пожал плечами, сказал, что хочет, и следующие полтора часа они вдвоем вырезали снежинки из старых газет, которые Валерий достал из макулатурной стопки, развешивали их по стенам на нитках и кнопках, прилаживали на дверь плакат с Дедом Морозом, нарисованный кем-то из практикантов еще в прошлом году, и даже нарядили засохший фикус в углу, обмотав его мишурой, которую Наденька откопала в подсобке и щедро поделилась. Когда снежинки были развешаны, а фикус приобрел совершенно инопланетный вид, Алеша отошел к двери, чтобы оценить результат их трудов, а Валерий остался стоять у окна, держа в руках моток оставшейся мишуры и думая о том, что завтра в этом кабинете впервые за долгое время будет по-настоящему весело. Он думал о том, как они вчетвером сядут за стол, застеленный чистой газетой, как поднимут граненые стаканы, как будут слушать бой курантов по радио. Алеша, видимо, угадал его настроение, потому что подошел сзади, бесшумно, как он это умел, и, обхватив Валерия за талию, прижался лбом к его спине, туда, где под тканью кителя угадывались лопатки. Он стоял так несколько секунд, не двигаясь, и Валерий чувствовал, как тепло его дыхания просачивается сквозь шерсть и ситец, как пальцы Алеши сжимаются на поясе чуть сильнее, чем нужно, как он весь, целиком, прижимается к нему, словно пытается слиться с ним в одно целое, раствориться, исчезнуть, стать частью кого-то другого. — Ты чего? — спросил Валерий, не оборачиваясь. — Ничего, — ответил Алеша глухо, не поднимая головы. Валерий накрыл его руки своими, холодными после долгого стояния у открытой форточки, только прижался еще крепче, и они простояли так еще минуту, глядя в заснеженное окно, за которым медленно кружились редкие снежинки, подсвеченные желтым светом уличного фонаря. Тридцать первое декабря выдалось на удивление солнечным, словно природа решила сделать городу подарок напоследок перед долгой январской ночью: небо очистилось от туч, и над крышами хрущевок повисло низкое белесое солнце, заливавшее заснеженные дворы таким ярким светом, что резало глаза и заставляло жмуриться даже видавших виды патрульных, выходивших на крыльцо покурить. Валерий, проснувшись в своей пустой квартире под аккомпанемент соседского радио, которое с утра пораньше транслировало праздничный концерт. Он долго валялся в постели, глядя, как солнечные зайчики от замерзшего окна пляшут на вытертом гобелене дивана. Он встал, побрился наконец-то, смыв с подбородка трехдневную щетину, которая делала его похожим на босяка с Центрального рынка. В это утро он удивительно долго возился с газовой горелкой. Варка пришел чуть позже, нагруженный сумками, из которых торчали банки с домашними соленьями, свертки с нарезкой и бутылка советского шампанского, которую он, по его собственным словам, достал по великому блату через знакомого завмага и которая теперь должна была стать гвоздем программы. Вдвоем они сдвинули столы, составив их в один длинный ряд, накрыли его чистой простыней, заменявшей скатерть, и принялись расставлять тарелки. Алеша и Одетта пришли около пяти, когда за окном уже начало смеркаться и на улице зажглись первые фонари. Одетта была в том же перешитом платье, которое Валерий видел на ней в прошлый раз, но на плечи она набросила пуховый платок, а волосы, обычно собранные в тугой пучок, распустила, и теперь они спадали на спину светлой волной, делая ее похожей на фарфоровую статуэтку балерины. В руках она держала сверток, завернутый в газету и перевязанный бечевкой, и, войдя в кабинет и оглядев накрытый стол, развешанные по стенам снежинки и фикус в мишуре, вдруг улыбнулась. — Это вам, — сказала она, протягивая сверток Валерию. Валерий развернул газету и обнаружил внутри керамическую кружку — самую обычную, белую, с голубым ободком, но без единой трещины, без сколов, без отбитой ручки, новую, сверкающую в свете лампы, словно ее только что принесли из магазина. Он повертел ее в руках, и почувствовал, как к горлу подступает ком, совершенно неуместный для офицера милиции. Ему так давно ничего не дарили. — Спасибо, — сказал он, откашлявшись. Алеша, стоявший чуть позади сестры и делавший вид, что его совершенно не интересует реакция Валерия, вдруг покраснел кончиками ушей и буркнул, что кружка стоила копейки и вообще, если бы он мог, подарил бы чего получше. Варка, который как раз входил в кабинет с очередной банкой солений, громогласно объявил, что за такой подарок полагается штрафная, и тут же разлил по граненым стаканам первую порцию выпивки. Валерию он налил прямо в эту же кружку. Вечер покатился своим чередом, плавно и уютно, как и должен катиться новогодний вечер в хорошей компании, где никто никуда не спешит и где каждый постепенно перестает быть чужим, даже если еще месяц назад понятия не имел о существовании остальных. Варка, раскрасневшийся после второй рюмки и ослабивший ворот рубашки, травил байки про свою службу. Одетта, сидевшая рядом с Варкой и пившая чай из фарфоровой супницы, которую Наденька строго-настрого велела не разбить, смеялась так, что чай расплескивался на скатерть. Она так редко чему-то радовалась. Потом, отсмеявшись, принялась рассказывать про Вагановское училище, про то, что в Европе сейчас открываются филиалы русской балетной школы, что туда берут одаренных детей из приютов и интернатов, что она три года готовилась, разучивала вариации по старой книжке, которую нашла в библиотеке приюта еще в десятом классе. — Опять этот балет, — буркнул Алеша, который сидел напротив Валерия и до этого молча ковырял вилкой салат оливье, приготовленный Варкой с какой-то секретной приправы, отдаленно напоминавшей хмели-сунели, — Дома балет, на улице балет, во сне балет, черт возьми, думал хоть тут я про него не услышу. Одетта фыркнула и запустила в брата хлебным мякишем, который тот ловко поймал и отправил в рот, даже не поморщившись. Валерий слушал все это, попивая водку из новой кружки, которую он демонстративно поставил перед собой на стол и которую каждый из присутствующих уже успел похвалить, отметив, что голубой ободок идеально сочетается с его синими волосами, отчего он, Валерий, чувствовал себя немного неловко, но в то же время странно польщенным, потому что подарок этот, простой и немудреный, был первым, что ему дарили за последние несколько лет, если не считать казенного портсигара от коллектива на День милиции в позапрошлом году. Который он тут же потерял где-то в отделении и больше не нашел, сколько ни искал. Около половины двенадцатого Варка, сверившись с наручными часами, подаренными ему женой на прошлую годовщину свадьбы, включил радиоприемник, который он притащил из дежурной части и водрузил на подоконник, предварительно согнав с него голубей, возмущенно ворковавших и хлопавших крыльями, но так и не улетевших далеко, а лишь переместившихся на карниз этажом выше. Приемник затрещал, зашипел, потом сквозь помехи пробился голос диктора, читавший новогоднее обращение, и все четверо замерли за столом, даже Варка перестал греметь вилкой, даже Одетта отставила свою супницу в сторону, даже Алеша, который до этого крутил в пальцах бумажную салфетку, складывая из нее какого-то немыслимого журавлика, остановился и поднял глаза на приемник, словно там, в динамике, происходило что-то гораздо более важное, чем просто слова. Куранты ударили сначала далеко, где-то в Москве, на Спасской башне, до которой отсюда было тысячи полторы километров, а потом их подхватило радио, и бой разнесся по кабинету, заполнил его собой, вытеснил все остальные звуки, даже ветер за окном, казалось, стих на эти двенадцать ударов, чтобы не мешать, чтобы дать им прозвучать так, как они должны прозвучать, отсчитывая последние секунды уходящего года. — С Новым годом! — гаркнул Варка так, что приемник подпрыгнул на подоконнике, а голуби за окном наконец-то улетели. Он вскочил со стула, едва не опрокинув его, поднял над головой граненый стакан, в котором плескались остатки шампанского и принялся обнимать всех по очереди, начиная с Одетты, которую он стиснул так, что у нее хрустнули косточки, и заканчивая Валерием, которому он, хлопнув его по спине, так, что у того сбилось дыхание. Алеша же, от него, как от чумы отпрыгнул. Валерий чокнулся с Варкой, с Одеттой, которая потянулась к нему через весь стол со своей супницей, и наконец с Алешей, который все это время сидел молча, когда их кружки соприкоснулись с тихим керамическим звоном, вдруг улыбнулся, заставляляя его сердце пропустить удар. — С Новым годом, — сказал Алеша. — С Новым годом, — ответил Валерий. Алеша ничего не ответил, только опустил глаза в кружку, но кончики его ушей, торчавшие из-под зеленоватых прядей, снова предательски покраснели, и Валерий, заметив это, почувствовал, как внутри у него разливается тепло, не имеющее никакого отношения ни к водке, ни к шампанскому, ни к самому празднику. Потом они вышли на улицу, потому что Варка, как выяснилось, припас где-то коробку с китайскими фейерверками, добытую, по его словам, у знакомого контрабандиста в порту еще в начале декабря, и теперь намеревался запустить их прямо во дворе отделения, невзирая на все инструкции по пожарной безопасности и на то, что дежурный сержант, оставшийся в отделении на ночь, умолял его не устраивать иллюминацию в непосредственной близости от деревянных перекрытий. Небо над городом уже расцвечивалось огнями. Где-то в районе проспекта Мира пускали настоящие ракеты, которые взлетали с пронзительным свистом и рассыпались на высоте красными и зелеными искрами, медленно гаснувшими в темноте. Где-то на Ленинском грохотали петарды, заставляя собак в окрестных дворах заходиться лаем. Над заснеженными крышами хрущевок поднимались разноцветные огни, отражаясь в темных окнах и в тонкой ледяной корке, схватившей лужи на асфальте. Воздух пах порохом, морозом и чем-то еще, едва уловимым, вроде предчувствия перемен, которые вот-вот должны были наступить. Валерий стоял на крыльце, засунув руки в карманы шинели, и смотрел, как Варка, чертыхаясь и роняя спички в снег, пытается поджечь фитиль первой ракеты, как Одетта, кутаясь в пуховый платок, советует ему отойти подальше, пока ему не оторвало пальцы, как Алеша, присев на корточки, смотрел куда-то сквозь. Ракета наконец взлетела с пронзительным свистом, рассыпалась в небе зелеными и красными искрами, и Варка, издав победный клич, больше похожий на боевой клич его далеких тевтонских предков, принялся устанавливать следующую. Алеша поднялся со снега, отряхнул колени старого пальто и подошел к Валерию. Он встал рядом, плечом к плечу, так близко, что Валерий чувствовал тепло его тела сквозь толстую ткань шинели и пальто, и они вместе смотрели, как над городом расцветают огни, как где-то вдалеке, над портом, мигают красные огни кранов, как в черном небе, усеянном редкими январскими звездами, тают последние искры фейерверка. — У меня для тебя кое-что есть, — сказал Алеша, не поворачивая головы и продолжая смотреть в небо. Валерий покосился на него, но ничего не спросил, только приподнял бровь. — Это не подарок, — торопливо добавил Алеша, все еще не глядя на него. — Это просто... ну, я написал кое-что. Он запутался в собственных словах, замолчал, нахмурился и уже хотел убрать конверт обратно в карман, но Валерий перехватил его руку, осторожно взял конверт и, поколебавшись мгновение, сунул его во внутренний карман шинели, туда, где у него лежали самые важные документы. — Я прочитаю, — сказал он. — Обязательно прочитаю. Алеша кивнул, все еще не поднимая глаз, и они снова стали смотреть на небо, где Варка запускал уже третью ракету, а Одетта, которой надоело мерзнуть на ветру, поднялась на крыльцо и встала рядом с ними, кутаясь в платок и притопывая ногами в старых сапожках, чтобы согреться. — Красиво, — сказала она, глядя, как зеленые искры отражаются в ее серо-золотых глазах, таких же, как у брата. — Жаль, что мама этого не видит. Алеша ничего не ответил, только плечо его, касавшееся плеча Валерия, едва заметно дрогнуло, и Валерий, сам не зная зачем, накрыл его ладонь своей, спрятав это движение в складках шинели, где никто не мог увидеть. Они простояли так до тех пор, пока Варка не расстрелял весь свой арсенал и не объявил, что пора возвращаться в помещение, пока они все окончательно не превратились в ледяные статуи. Когда они вернулись в кабинет, и Варка, раскрасневшийся после мороза и фейерверков, сразу же направился к столу — подливать себе и остальным, хотя остальные, честно говоря, уже не очень-то и хотели, но отказываться было неловко. Валерий, поймав взгляд Алеши поверх головы Варки, едва заметно кивнул ему в сторону двери, и тот, мгновенно все поняв без лишних слов, поставил свою кружку на стол и, пробормотав что-то про свежий воздух, вышел в коридор. Мужчина вышел следом, прикрыл за собой дверь, отрезая шум приемника, смех Варки, который как раз принялся рассказывать Одетте очередную байку про то, как он однажды ловил браконьеров на Куршской косе. В коридоре было тихо и полутемно — горела только одна лампочка под потолком, что вечно моргала и грозила перегореть, и в ее неровном свете Алеша стоял, прислонившись плечом к облупленной стене, засунув руки в карманы брюк. — Пойдем, — сказал Валерий, кивая в сторону своего кабинета, дверь которого была приоткрыта и откуда тянуло теплом от еще не остывшей плитки. Они вошли в кабинет, где на столе все еще лежали обрезки газет, оставшиеся после вырезания снежинок. Валерий закрыл дверь, повернулся к Алеше и, прежде чем тот успел что-то сказать или спросить, взял его за руки. Алеша замер, глядя на их переплетенные пальцы, и на лице его отразилась целая гамма чувств и что-то похожее на испуг, а потом, когда он поднял глаза на Валерия, в которых зажглось такое острое, такое обнаженное ожидание, что у Валерия на мгновение перехватило дыхание. — У меня тоже есть подарок для тебя, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. Он отпустил одну руку Алеши, полез во внутренний карман кителя, куда перед приходом гостей переложил содержимое конверта, выданного ему Варкой накануне, и извлек на свет пухлый сверток, перетянутый аптечной резинкой. Сверток состоял из денег — новеньких, хрустящих, еще пахнувших типографской краской купюр, которые Валерий отсчитал и сложил в стопку, и двух билетов на поезд, лежавших сверху, придавленных деньгами, чтобы не потерялись. Билеты были самые обычные, картонные, с красной полосой и гербом, и на них значилось: «Калининград — Рига» Алеша уставился на билеты, и лицо его, до этого настороженное и напряженное, вдруг сделалось совершенно растерянным. — Что это? — спросил он, хотя прекрасно видел. — Это билеты до Риги, — ответил Валерий, стараясь, чтобы голос его звучал, как можно более глубже, — Там есть балетное училище, филиал Вагановского, я наводил справки через знакомых в управлении культуры, они сказали, что у них как раз открыт набор на зимний просмотр. Просмотр будет пятнадцатого января, так что у Одетты будет время подготовиться и отдохнуть с дороги. Он замолчал, подбирая слова, и Алеша, который все это время стоял неподвижно, глядя на билеты, вдруг вскинул голову и посмотрел на него так, словно увидел впервые. — Ты... — начал он и осекся, не договорив. — Ты вообще нормальный? — Все будет хорошо. Начнете новую жизнь. Говорят, скоро руспублики выйдут из состава союза. Вы сможете уехать в Европу. Алеша стоял, держа в одной руке билеты, а другой все еще сжимая ладонь Валерия, которую так и не отпустил. — Я не могу это принять, — сказал он наконец. — Алеша, — перебил его Валерий и сжал его ладонь крепче, почти до боли, заставляя его замолчать и посмотреть ему в глаза. — Здесь ты свою жизнь не устроишь. Он замолчал, переводя дыхание, и добавил тише, почти шепотом: — И со мной тоже. Алеша смотрел на него, не отрываясь. А потом он вдруг дернулся вперед, уронил билеты на пол, схватил Валерия за отвороты кителя и прижался к нему всем телом, уткнувшись лицом в его плечо, вжимаясь в него так, словно пытался выдавить из него душу. Плечи его вздрагивали, из горла вырывались глухие, сдавленные звуки, которые он не мог сдержать, как ни старался, и Валерий обнял его, прижал к себе, уткнулся щекой в его макушку, пахнущую морозом и угольной пылью, и стоял так, не двигаясь, чувствуя, как его собственные глаза начинает щипать. — Почему ты так со мной поступаешь? Валерий ничего не ответил, только обнял его крепче, прижал к себе так, что у Алеши, наверное, ребра затрещали, и стоял, глядя в заснеженное окно, за которым в черном небе все еще вспыхивали редкие огни фейерверков, за которым над городом висели холодные балтийские звезды. — Билеты подбери, — сказал он наконец, когда Алеша немного затих и перестал вздрагивать. — А то еще потеряются, а новые уже не достать, поезд после Нового года битком, я еле выбил эти места через знакомого в кассах. Алеша отстранился, шмыгнул носом, вытер глаза рукавом и наклонился, чтобы поднять с пола рассыпавшиеся купюры и билеты, которые лежали на линолеуме, как осенние листья, и вид у них был такой хрупкий, такой ненадежный, словно они могли исчезнуть в любую секунду, раствориться в воздухе, оставив после себя только воспоминание о чуде, которое не случилось. Но они не исчезали, на них значилось: «Калининград — Рига» И дата, и время, и номера мест. Алеша поднял билеты, бережно сложил их вместе с деньгами в конверт, который достал из кармана, и спрятал обратно, за пазуху, поближе к сердцу, где они будут в безопасности, где их никто не украдет, не отнимет, не пустит по ветру вместе с пеплом его его надежд и сожалений. — Пойдем обратно, — сказал Алеша, и голос его уже не дрожал. — Пойдем— кивнул Валерий и, поправив фуражку, которую он, оказывается, все это время так и не снял, направился к двери, но на пороге обернулся и добавил: — И, Алеша... Ты это, не плачь больше.

***

Поезд тронулся от перрона Калининградского вокзала ровно в четырнадцать двадцать, как и было указано в билете, и Алеша, устроившись на нижней полке у окна, смотрел, как за грязным стеклом проплывают окраины города: сначала знакомые серые коробки хрущевок, потом бараки на Портовой, потом пустыри, занесенные снегом, потом лес. Одетта спала на верхней полке, укрывшись колючим казенным одеялом и подложив под голову сверток с балетками, которые она везла как самую большую драгоценность, завернув их в старую газету и перевязав бечевкой. Она уснула почти сразу, как только поезд миновал первую станцию, — сказались бессонные ночи репетиций, волнение перед отъездом и долгие сборы, во время которых она раз пять перекладывала вещи из одного чемодана в другой, пытаясь уместить в скромном багаже все, что могло пригодиться в новой жизни. Алеша сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном мелькают телеграфные столбы, как проплывают мимо заснеженные поля, над которыми кружит одинокая ворона, как вдалеке, на горизонте, темнеет полоса леса, за которым уже начиналась Литва, а дальше — Латвия, Рига, новая жизнь, о которой он боялся думать, чтобы не спугнуть, чтобы не сглазить. На столике перед ним стоял стакан с чаем в тяжелом железнодорожном подстаканнике, чай уже остыл, но он все равно грел о него руки, смотрел в окно и думал. Думал о Валерии, оставшемся там. Думал о том, как тот стоял на перроне, провожая их. Думал о том, как на прощание, еще в квартире, Валерий впервые сам потянулся, чтобы его поцеловать. Однако, в этот раз, уже Алеша ему не ответил. До того горько было на душе. Поезд монотонно стучал колесами на стыках рельс. В коридоре за дверью купе иногда проходили пассажиры, слышались приглушенные голоса, чей-то смех, плач ребенка в соседнем вагоне, и все это сливалось в один непрерывный, убаюкивающий гул, от которого хотелось закрыть глаза и ни о чем не думать, но Алеша не закрывал, он продолжал смотреть в окно, где за стеклом уже начали сгущаться ранние январские сумерки, окрашивая снег в синеватые тона, а небо — в глубокий, почти черный фиолет, на котором еще не зажглись первые звезды. Поезд сделал остановку на какой-то маленькой станции, названия которой Алеша не разглядел — то ли Гусев, то ли Нестеров, то ли вообще какой-то полустанок, где и платформы-то не было, только деревянный настил да одинокий фонарь, под которым стояла женщина в пуховом платке с корзиной и мужик в телогрейке, куривший папиросу, прикрывая огонек ладонью от ветра. Поезд постоял минуту, выпустил облако пара, дернулся и снова тронулся, набирая ход, и Алеша уже хотел отвернуться от окна, когда дверь купе с тихим скрипом отворилась, и кто-то вошел. Он не обернулся сразу — мало ли кто мог войти, новый пассажир, опоздавший к отправлению и догнавший поезд на перегоне, или проводница, решившая проверить билеты, или просто кто-то, кто ошибся купе и сейчас извинится и выйдет, тихо прикрыв за собой дверь. Алеша продолжал смотреть в окно, где за стеклом уже совсем стемнело и теперь отражался только он сам: бледное лицо, зеленоватые волосы, выбившиеся из-под шапки, круги под глазами после нескольких бессонных ночей, проведенных в сборах и разговорах с сестрой. Вошедший тем временем опустился на нижнюю полку напротив, и Алеша краем глаза заметил движение, некто поставил на столик чемодан, небольшой, потертый, с блестящим замком, стянул перчатки и тоже взял у проводницы стакан с чаем, который поставил рядом с алешиным, так что теперь на столике стояли два подстаканника, и пар от них поднимался вверх, смешиваясь и растворяясь в полумраке купе, освещенного только тусклой лампочкой под потолком да отблесками проносящихся за окном редких фонарей. Поезд тряхнуло на стрелке так, что подстаканники подпрыгнули и чай выплеснулся на столик, растекся коричневой лужицей, заливая чью-то газету и грозя перекинуться на край одеяла, которым Алеша укрывал колени. Он дернулся, хватаясь за подстаканник, и одновременно с ним дернулся сосед напротив, и их руки встретились над столом — пальцы Алеши, все еще холодные после долгого стояния на перроне и прижимания к стеклу, и чужие пальцы, тоже холодные. Движение заставило наконец поднять голову и посмотреть на того, кто сидел напротив. Напротив него, держа в одной руке подстаканник, а другой все еще касаясь его пальцев, сидел Валерий.