Snowfall in My Courtyard

В общем-то врал Валерий редко, но метко. Ночной разговор он не то чтобы не забыл, а вспомнил до мельчайших деталей, стоило ему прийти в себя. Возможно, вспомнил даже лучше, чем если бы был трезв, потому что пьяная память — странная штука: она выхватывает из тумана не общую картину, а отдельные кадры, яркие и резкие, как вспышки магния в старом фотоателье. Он помнил холодную ладонь на своих глазах. Помнил запах мяты и вкус потрескавшихся губ. Помнил острый подбородок на своей ключице и то, как Алеша обмяк на нем, полностью, без остатка, словно отпустил что тревожило его с момента когда жизнь пошла не туда. Помнил его слова. Помнил тихое «можно я еще немного так посижу», утонувшее в ткани его одежды. Проснулся он в воскресенье около полудня с чугунной головой, сушняком во рту и отчетливым ощущением, что мир вчера перевернулся, а сегодня замер в неустойчивом равновесии, ожидая, когда Валерий решит, что с этим делать. Он полежал немного, глядя в потолок и перебирая в голове обрывки вчерашнего вечера и с каждым новым воспоминанием ему становилось все более не по себе. Врал он, в общем-то, редко, но метко, и это вранье сейчас жгло его изнутри. Алеша, наверное, не хотел, чтобы кто-то стал свидетелем его слабостей. По крайней мере осознанно. Он встал, выпил две кружки воды, долго стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя остатки похмелья и липкое чувство стыда, а потом оделся, натянул шинель и вышел на улицу, даже не позавтракав. На улице мело, и ветер гнал по асфальту сухую снежную крупу, забивая ее в трещины тротуара и за воротники редких прохожих, которые спешили по своим воскресным делам, прижимая к груди авоськи и кошелки. Валерий шел, не замечая ни холода, ни ветра, ни косых взглядов, которые бросали на его синие волосы две старухи, сидевшие на скамейке у подъезда, закутанные в пуховые платки поверх пальто. Он думал о том, что скажет Алеше, и чем ближе подходил к знакомому дому с облупленной дверью и старыми немецкими башенками по углам, тем меньше у него оставалось уверенности в собственных словах. Подъезд встретил его невзрачностью, он поднялся на второй этаж, перешагивая через пустые бутылки, и остановился перед дверью, обитой потертым дерматином, из-под которого торчали клочья пожелтевшей ваты. Он постоял минуту, собираясь с духом, и лишь потом постучал. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла девушка, и Валерий, никогда не видевший Одетту вблизи, на мгновение растерялся. Она была высокая, почти одного роста с Алешей, и тонкая, как тростинка, с такими же серо-золотыми глазами и светлыми волосами, которые, в отличие от Алешиных, не отливали зеленью, а были собраны в тугой пучок на затылке. Одета она была в домашнее платье, перешитое из чего-то взрослого, и в шерстяные носки с протертой пяткой, и стояла, опираясь одной рукой о дверной косяк, а другую держа за спиной, словно прятала что-то. — Вы, наверное, Валерий, — сказала она вместо приветствия, и голос у нее оказался низкий, грудной, совсем не похожий на Алешин. — У вас волосы правда синие. Леша говорил, но я не верила. — Ясно, — ответил Валерий, чувствуя себя полным идиотом. — Алеша дома? — Дома. Леша! — крикнула она, обернувшись вглубь квартиры. — К тебе твой мент пришел! Из глубины коридора послышались шаги, и через несколько секунд появился Алеша — в том же свитере с заштопанным рукавом, в старых тренировочных штанах и с полотенцем в руках, которым он вытирал мокрые после умывания волосы. Увидев Валерия, он замер на полушаге, и на лице его промелькнула целая гамма чувств: удивление, растерянность, что-то похожее на испуг, а потом — привычное спокойствие, которое, впрочем, далась ему с видимым трудом. — Я думал, ты до завтра проспишь, — сказал он, вешая полотенце на плечо. — Можно войти? Алеша посторонился, пропуская его в квартиру, и Валерий вошел в маленькую прихожую, где на вешалке висели два пальто, а на полу стояли стоптанные ботинки и балетки. Квартира была крошечная: одна комната, перегороженная старой ширмой, за которой угадывалась кровать Одетты, и кухня, совмещенная с прихожей, где на двухконфорочной плите грелся чайник, а на подоконнике стояла банка с засохшей геранью. — Ты по делу или так? — спросил Алеша, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди. — По делу, — Валерий откашлялся и перевел взгляд с Алеши на Одетту, которая стояла в дверях комнаты и разглядывала его с откровенным любопытством. — Вообще-то, я к вам обоим. — К нам обоим? — переспросила Одетта и приподняла бровь. — Алеша, ты опять что-то стащил? — Ничего я не тащил! — возмутился Алеша, но Валерий перебил его, выставив вперед ладонь. — Я пришел спросить, какие у вас планы на Новый год. В комнате повисла тишина. Одетта переглянулась с Алешей, и в этом взгляде Валерий прочитал то, что и ожидал: никаких планов у них не было. Новый год для них был просто датой в календаре, еще одним поводом убедиться, что они одни в этом городе, одни в этой стране, одни в целом мире, если не считать друг друга. — Ну, — Алеша пожал плечами и отвел глаза, — мы думали просто дома посидеть. Посидим, чай попьем, и все. — Хотите вместе отметить? — спросил Валерий. — Что? — В эту пятницу тридцать первое, между прочим, а в четверг мне зарплата придет. Я предлагаю отметить вместе. Можно прямо сейчас сходить за продуктами, пока полки не опустели. Он выпалил все это на одном дыхании и замолчал, чувствуя, как горят уши и как Одетта смотрит на него все тем же изучающим взглядом, от которого ему было немного не по себе. Алеша молчал, переваривая услышанное, и лицо его менялось, теряло привычную настороженность, становилось открытым, почти детским, каким Валерий видел его только однажды — на берегу зимнего моря. — Ты серьезно? — спросил Алеша наконец. — Ты хочешь, чтобы мы пришли к тебе на Новый год? — Я бы вас уже сегодня позвал, но сегодня не тридцать первое. Одетта вдруг улыбнулась и улыбка эта преобразила ее лицо, сделав его не просто красивым, а каким-то светящимся, словно внутри у нее зажглась лампочка. — Мне все равно, мы придем, если хотите. — Я не настаиваю, если вы хотите побыть вместе, то — замялся Валерий. — Нет, мы придем, — просто ответила она. Алеша, который все это время молчал, вдруг отлепился от дверного косяка, подошел к вешалке и начал натягивать пальто. — Ты куда? — спросила Одетта. — В гастроном, — ответил он, застегивая пуговицы и наматывая шарф. — Ты с нами? — Нет, — Одетта покачала головой и кивнула на свои ноги в шерстяных носках. — Нога болит. Она проводила их до двери, и Валерий, уже выходя на лестничную клетку, обернулся и сказал: — Одетта, а вы какой салат любите? Она снова улыбнулась и пожала плечами. — Мы неизбалованные. — Значит, купим все, что попадется, — решил Валерий и стал спускаться по лестнице, перешагивая через две ступеньки, а Алеша шел следом, и шаги его были легкими, почти бесшумными, совсем не такими, как неделю назад, когда он крался по коридору опорного пункта, ожидая подвоха от каждого встречного. На улице снег усилился, и они пошли через двор, мимо качелей, заметенных сугробами. Валерий шагал, засунув руки в карманы шинели, и думал о том, что только что, сам того не заметив, перешагнул какую-то невидимую черту, за которой начиналась не просто помощь бедному сироте, а нечто недопустимое. Он пригласил их на Новый год, самый семейный праздник из всех, какие только существовали в этой стране, и теперь ему предстояло сделать так, чтобы этот Новый год они запомнили надолго. — Валерий, — окликнул его Алеша, когда они поравнялись с трансформаторной будкой, на которой кто-то нарисовал мелом кривую звезду. — Что? — Тебе не плохо после вчерашнего-то? Валерий споткнулся на ровном месте, но удержался на ногах и, не оборачиваясь, ответил: — Нет. — Ну и хорошо, — сказал Алеша, и в его голосе Валерию послышалось облегчение. — Не напивайся так больше. Я едва тебя дотащил. И вообще, это не нормально, что так память после попоек отшибает. Ты еще наверняка не помнишь ничего. Валерий решил, что врать смысла не было. Ну, соврет он ему, потом соврет еще раз, они затрянут в бесконечной канители из лжи, которая рано или поздно взорвется ему в лицо, словно шина. И тогда — проблем не избежать. Мужчине лишние проблемы не нужны. Он в целом, был бы рад, избавиться от всех и сразу. — Ну, вообще, я все помню. Алеша остановился как вкопанный прямо посреди заснеженного тротуара, и Валерий, сделав еще пару шагов по инерции, тоже замер и обернулся. Снег падал между ними густой пеленой, и в этом снегу лицо Алеши казалось бледным до прозрачности. — Что ты помнишь? — спросил Алеша, и голос его прозвучал глухо. — Все, — ответил Валерий, не отводя взгляда. Алеша стоял под фонарем, и снежинки таяли у него на ресницах, скатывались по щекам, и невозможно было понять, снег это или что-то другое. Руки он держал в карманах, сжав кулаки так, что костяшки побелели даже сквозь ткань, и Валерий вдруг испугался, что он сейчас развернется и уйдет, просто исчезнет в снежной пелене, как исчезали все, кому он имел неосторожность довериться. — Ты же сказал, что не вспомнишь, — произнес Алеша наконец, и в его голосе была только растерянность. — Соврал, — признался Валерий. — Но вообще, не спецально, у меня первый раз такое, если честно. — Я не хотел, — Алеша опустил глаза, уставившись на снег под ногами. — Я вообще не планировал, что так получится. Я просто… я не знаю, зачем я это сделал. Мужчина тогда подумал о том, что не знает, как к этому отнестись. Они были знакомы едва-едва, ничто по сравнению с тем, сколько времени требуется среднестатистическому человеку, чтобы познакомиться с кем-то, довериться и затащить в свою жизнь, а потом в постель. В конце концов, ничем такие связи хорошим не заканчиваются. Алеша был, просто, травмированным ребенком, падким на единственного взрослого, кто отнесся к нему с добротой. Валерий был гораздо его старше и ничего не мог ему дать. Снег засыпал им обоим плечи, и ветер с залива гнал по асфальту поземку, и где-то в соседнем дворе залаяла собака, они все стояли друг напротив друга посреди заснеженного тротуара Он был старше, он был мент, он был человек без будущего, застрявший в проходном дворе чужого города, и меньше всего на свете ему сейчас стоило поощрять то, что происходило между ними. Валерий, как взрослый, должен был сейчас сказать что-то правильное, что-то отрезвляющее, что-то, что расставило бы все по местам и не дало им обоим наделать глупостей. Он открыл рот, чтобы сказать именно это. И не сказал. Вместо этого он подошел к Алеше вплотную, так, что носки их ботинок почти соприкоснулись, и молча, вытащил правую руку из кармана шинели. Алеша дернулся было, не понимая, но Валерий уже нащупал его левую ладонь и осторожно, палец за пальцем, разжал ее. Потом он отогнул свой мизинец и сцепил его с мизинцем Алеши, как делают дети, когда мирятся после ссоры, и, не отпуская, потянул его за собой, вперед, мимо трансформаторной будки. Алеша шел следом, чуть позади, глядя на их сцепленные мизинцы, словно это было самое удивительное, что ему доводилось видеть. Они дошли до гастронома, и Валерий толкнул тяжелую дверь плечом, впуская в лицо волну теплого воздуха, пахнущего колбасой, хвоей и мандаринами. Только там, в очереди в отдел кулинарии, он наконец разжал мизинец и, повернувшись к Алеше, сказал: — Никогда ни перед кем не оправдывайся. В понедельник он пришел в отделение к восьми, и сразу уселся за фанерный стол, на котором уже ждала стопка сводок за выходные и пара новых бланков, требующих заполнения. Голова после субботнего возлияния уже не болела, но во рту все еще легкий привкус мяты. Кажется, он не покидал его ни на секунду. Он думал о том, что вчерашний поход в гастроном получился каким-то ужасно странным. Они с Алешей купили мандаринов, две банки шпрот, палку вареной колбасы, которую Валерий выстоял в очереди почти полтора, и даже раздобыли коробку шоколадных конфет в кондитерском отделе, где как раз выбросили дефицит. Алеша всю дорогу обратно нес авоську с продуктами и молчал. Валерий его не трогал. Варка ворвался в кабинет около десяти, грохнул на стол какую-то папку и, плюхнувшись на стул напротив, уставился на Валерия долгим взглядом, от которого тому сразу захотелось провалиться сквозь линолеум. — Ты чего такой… — Варка пожевал губами, подбирая слово, — подозрительный. — Я работаю, вымитайся, — буркнул Валерий. — Ага, как же, — хмыкнул Варка, но дальше развивать тему не стал, только бросил взгляд на календарь, где до тридцать первого декабря оставалось всего три дня. — Ты про Новый год не забыл? Я к тебе приду. Николь все равно не приедет, так что я твоем распоряжении. Салатов наготовлю, пальчики оближешь. — С нами еще Алеша будут и его сестра, — кивнул Валерий и уже собирался вернуться к сводкам, когда в коридоре послышались легкие шаги, а затем негромкий стук в дверь. — Так что надо будет соблюсти приличия. Алеша вошел, без лишних церемоний, стряхнул снег с шапки прямо на пороге и оглядел кабинет словно бывал здесь бесконечное количество раз. — Я в подвал? Там вроде последний заход остался. Валерий кивнул, и Алеша, прихватив термос, спустился в подвал, а Варка, дождавшись, когда его шаги стихнут, поднял голову от папки и посмотрел на Валерия поверх очков, которые надевал только для чтения. — Ты с пацаном поосторожнее, — сказал он, удивительно серьезно. — Я не знаю, что у вас там происходит, и знать не хочу, но он к тебе привязался. Ты ему теперь вроде как… ну, не знаю, как отец, что ли. Или как старший брат. В общем, не обидь его. Валерий отхлебнул чая, обжег язык и, глядя в кружку, почувствовал, как его начало неиронично подташнивать. — Я не обижу. — Вот и славно, — Варка захлопнул папку и поднялся. — А то я тебя знаю, ты сначала делаешь, потом думаешь. — Слушай, просьба такая будет. — Ага, слушаю, друже. — Не мог бы ты мне половину зарплаты за каждый месяц, на год вперед выдать? — Ну, ничего себе, у тебя просьбы. И как я потом буду это в смете объяснять? Валерий на это лишь неопределенно пожал плечами. Он вышел, оставив Валерия наедине с собственными мыслями, которые, впрочем, не спешили выстраиваться во что-то стройное. Валерий допил чай, заполнил пару бланков, ответил на звонок какой-то бабки, жаловавшейся на соседей, которые слушали музыку после одиннадцати, и ближе к обеду решил спуститься в подвал, чтобы проверить, как продвигается работа. Стеллажи стояли ровно, мешки с макулатурой были аккуратно завязаны и подписаны, железо сложено у двери, а деревянные вязанки перетянуты бечевкой с армейской аккуратностью. Алеша сидел на перевернутом ящике в дальнем углу, перед самой последней коробкой. — Что-то нашел? — спросил Валерий, присаживаясь рядом на корточки. — Ничего особенного. Он отложил бумагу и поднял глаза на Валерия, и в свете свечи его лицо казалось старше и серьезнее. — Поверить не могу, что этот ад закончился. — Уж и не знаю, что бы без тебя делал. — То-то же Валерий помолчал, глядя на огонек свечи, и спросил: — Сильно устал? — Да, — честно ответил мальчик. — Я, пока и не знаю, что с тобой дальше делать, — Валерий покачал головой и, поколебавшись, добавил: — Работы больше и не, особо. Не хочу, чтобы ты вернулся воровать у старух сумки. Алеша опустил глаза и ничего не ответил, только взял из коробки последнюю папку и принялся перебирать бумаги, а Валерий остался сидеть рядом, глядя, как движутся его тонкие пальцы в свете огарка свечи, и думал о том, что завтра нужно обязательно зайти на почту. Потом Валерий поднялся с корточек, отряхнул колени и, уперев руки в бока, оглядел подвал, который стараниями Алеши из заваленного хламом склепа превратился в почти стерильное помещение, где каждый мешок стоял на своем месте, а каждый гвоздь был учтен. У двери высилась гора из пяти туго набитых мешков с макулатурой, трех вязанок деревянных обломков и двух картонных коробок с бумагами, которые нужно было утилизировать так, чтобы ни одна живая душа не нашла и не предъявила претензий за разглашение давно потерявших актуальность отчетов. — Слушай, — сказал он, поворачиваясь к Алеше, который все еще сидел на ящике, дочитывая очередной рапорт тринадцатилетней давности, — это все надо вывезти и сжечь. Макулатуру, деревяшки, коробки. Алеша отложил бумаги в сторону, поднялся и, отряхнув пыль со свитера, кивнул. — А куда повезем? На свалку нельзя, там проверяют, что сбрасывают. Могут прицепиться. — В лес, — ответил Валерий, уже разворачиваясь к лестнице. — За Балтийской косой есть старая вырубка, там местные жгут листву и ветки, никто не заметит. Я туда осенью ездил с участковыми, когда искали браконьеров, место глухое, непаханое. Костер разведем, все спалим, и концы в воду. Они поднялись наверх, и Валерий, заглянув в дежурную часть, выпросил у сержанта ключи от уазика, пообещав вернуть машину до вечера и заодно подменить его в следующее дежурство, если тот согласится закрыть глаза на внеплановый выезд. Сержант, молодой парень, который еще побаивался Валерия, согласился почти сразу, и через полчаса они с Алешей уже грузили мешки в старый прицеп, прицепленный к уазику, который завелся лишь с пятой попытки. День был морозный, ясный, и солнце, низко висевшее над крышами хрущевок, отражалось от снега так ярко, что резало глаза. Валерий кидал мешки в прицеп, Алеша их укладывал, и работа спорилась быстро и слаженно. Варка, выглянувший на шум из окна отделения, погрозил им кулаком и крикнул что-то, но Валерий, забывший себя от усталости не расслышал вообще ничего. Когда последний мешок был погружен и прицеп надежно закреплен, они забрались в уазик и Валерий, вырулив на проспект Мира, повел машину в сторону выезда из города. За окнами проплывал заснеженный Калининград: серые панельные пятиэтажки, трамвайные пути, заметенные снегом, пивной ларек, возле которого мужики в телогрейках, несмотря на мороз, открывали первую кружку. Потом город кончился, и начался лес, дорога узкая, плохо расчищенная, петляющая между сугробами. Уазик трясся на ухабах, прицеп подпрыгивал сзади, и Алеша, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрел, как мимо проплывают черные стволы. — Ты чего затих? — спросил Валерий, покосившись на него. — Думаю, — прошептал Алеша. — Думать — это хорошо. — Тебе бы тоже не помешало. Валерий ничего не ответил, только кивнул, соглашаясь, и они поехали дальше, вглубь леса, туда, где дорога становилась все уже и уже, пока не превратилась в две колеи, протоптанные в снегу лесовозами. На старой вырубке, о которой говорил Валерий, было пусто и тихо: только пни, торчащие из сугробов, да куча старой листвы и веток, оставленная кем-то еще осенью. Валерий остановил уазик, заглушил мотор и, выбравшись наружу, потянулся, хрустнув суставами. Морозный воздух пах сосной и дымом, где-то далеко стучал дятел, и снег под ногами был таким белым и чистым, что на него было жалко наступать. Они выгрузили мешки и коробки на утоптанную площадку между пнями, и Валерий, достав из бардачка старую газету и коробок спичек, принялся сооружать костер. Алеша ломал деревянные обломки на щепки, складывал их шалашиком, подкладывал скомканные листы старых отчетов, и через несколько минут над вырубкой уже поднимался ровный, уверенный дым, пахнущий горячей бумагой и сухим деревом. Пламя лизало края коробок, пожирало пожелтевшие бланки семидесятых годов, и черные хлопья пепла поднимались в небо, кружились над соснами и таяли, исчезая в белесой вышине. — Вот так, — сказал Валерий, бросая в огонь очередную пачку бумаг. — Ну все, стране, теперь, точно пиздец. Он сказал это так серьезно, что Валерий, неожиданно для самого себя, вдруг расхохотался в голос, и смех этот, подхваченный морозным воздухом, разнесся над вырубкой, вспугнув ворону, сидевшую на соседней сосне. Алеша отчего-то разразиться смехом в ответ, совсем не спешил. Костер прогорел, и последние угли, присыпанные снегом, шипели и гасли, испуская в морозный воздух тонкие струйки пара. Валерий еще раз обошел вырубку, проверил, не осталось ли где тлеющих искр, и, убедившись, что все чисто, повернулся к Алеше, чтобы сказать, что пора ехать обратно. Слова застряли у него в горле, потому что Алеша стоял в двух шагах от него, пристально рассматривая. Дятел стучал где-то вдали. Алеша вдруг вытащил руки из карманов, сделав шаг вперед. — Ты чего? — спросил Валерий, но мальчик уже подошел вплотную, и теперь между ними не было ничего, кроме морозного воздуха и тех нескольких сантиметров разницы в росте, которые всегда заставляли Валерия чуть наклонять голову, чтобы встретиться с ним глазами. Алеша был ниже почти на две головы, и сейчас, когда он стоял так близко, Валерий видел каждую трещинку на его обветренных губах, каждую снежинку, запутавшуюся в бледных ресницах. Алеша ничего не ответил. Вместо этого он подался вперед всем телом, резко и безоглядно, обхватил Валерия за шею, повис на нем почти целиком, оторвавшись от земли, потому что иначе просто не дотянулся бы, и прижался губами к его губам. Этот поцелуй был совсем не похож на тот, первый. Тот был осторожным, почти робким, словно Алеша пробовал воду, прежде чем войти в нее. А в этом поцелуе не было ни тени неуверенности, ни страха быть отвергнутым, с какой он просил касался его тогда. Он целовал требовательно, почти жадно, обхватив шею Валерия руками и сцепив их в замок у него на затылке, и весь его вес, небольшой, но ощутимый, пришелся на грудь Валерия, заставляя того чуть покачнуться. Губы Алеши, горячие после долгого стояния у костра, двигались настойчиво, а сам он висел на Валерии, как вешают на крючок пальто, — полностью, без остатка, доверив чужому телу удерживать себя. Валерий опешил и не ответил на поцелуй, но руки его сработали быстрее головы. Он сжал талию Алеши в сгибе локтей, крепко, чувствуя, как под тканью пальто проступают ребра и как сильно, прерывисто бьется сердце где-то у самой груди. Алеша был легкий, как воробей, но напор его был таким, что Валерий, все еще не пришедший в себя, вдруг оступился, потерял равновесие и сделал шаг назад, потом еще один, пока спина его не уперлась в шершавый ствол старой сосны. Он прижался к дереву спиной, чувствуя, как кора впивается в шинель, как ноги подкашиваются, как весь мир сужается до этой точки — до горячих губ, до холодных пальцев, сцепленных у него на затылке, до худого тела, которое он прижимал к себе, боясь уронить, боясь отпустить, боясь, что все это кончится так же внезапно, как началось. Алеша все целовал его, не отстраняясь, не давая передышки, и Валерий чувствовал, как снег осыпается с сосновых веток им на голову, как где-то далеко стучит дятел, как пахнет дымом и хвоей, и думал только о том, что у этого мальчишки совершенно нет инстинкта самосохранения. Когда дыхания совсем не осталось, Алеша наконец отстранился всего на пару сантиметров, не разжимая рук, все еще глядя на Валерия снизу вверх, потому что так и не опустился обратно на землю. Лицо его раскраснелось, губы припухли, а в серо-золотых глазах плясали отблески догорающего заката. — И все же, мне хочется, чтобы ты мне ответил. Он потянул Валерия к себе, но не до конца — остановился, когда между их губами остался крошечный зазор, не больше сантиметра, заполненный только теплым дыханием. Кончик его носа почти касался носа Валерия, ресницы почти щекотали бровь, и в этой немыслимой, недосягаемой близости было что-то более неприемлимое, чем в самом откровенном поцелуе. Алеша просто стоял, запрокинув голову, держа чужое лицо в своих ладонях, и оставил этот крошечный зазор в намеке на то, что сейчас все зависит только от желания самого Валерия. Его очередь. Мужчина чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел в серо-золотые глаза, которые в тусклом свете отливали медью, видел в них свое отражение и вдруг вспомнил, просьбу, которую изрек Алеша тогда, под фонарем у хлебозавода. Не делай мне больно. И сейчас, стоя здесь, прижатый к сосне чужим телом и чужим ожиданием, он должен был исполнить его единственную просьбу. Он подался вперед и сам сократил этот зазор.