ЛУЧШЕЕ «ХУДШЕЕ» ЛЕТО

Русалки выходят на берег только когда шум моторов становится похож на зов. Музыка в клубе гудит, как перегретый двигатель на старте. Свет прожекторов режет пространство дымчато-розовыми полосами, превращая лица в маски. За стеклом виднелся океан, огибающий жемчужный берег Рочестера, и трасса, по которой с визгом уходят в ночь машины. — Если я в вашей «семье», — окидываю их холодным взглядом, пока осколки льда звенят тише заклинаний, — То перестаньте пялиться так, как будто собираетесь устроить инцест, братики. — У-у-у… Сложный характер, — Сукуна хлопает по спине подавившегося аперолем Юджи, пока все остальные соизволили хоть на минуту отвернуться, — Мэг, доверишь мне её воспитание? Пихнув язык за щеку, он продолжает сжирать меня на расстоянии, на что я только закатываю глаза и вздыхаю. Ну и что ещё этот кретин может выкинуть? — Иди в жопу, Рёмен. Даже не думай, — серьёзно пригрозив указательным пальцем, брат лишь хмыкнул. — Отлично, — натянув приторную, как дешёвый коктейль, улыбку, уже продумываю план, как бы втихую свалить от этой «семейки» и продолжить наслаждаться каникулами. — Фушигуро, ты что, только перед девчонками дегтярный кофе глушишь? — не унимались подкалывать друзья, — Кончай строить из себя утончённого эстета, бахни нормального пива. — Ты меня сюда дёрнул о чужих юбках поговорить? Я всегда такой пью, — сделал ещё один надменный глоток крепкой жидкости. Правда, спокойствие Мэгуми дало трещину, когда Сукуна снова плотоядно прищурился в мою сторону. Шумно выдохнув, брат отодвинул недопитую чашку, подозвал бармена и заказал лонг-айленд чисто из надежды, что убойная смесь поможет ему пережить эту ночь. Когда перед ним поставили обманчиво похожий на холодный чай бокал с лимоном, Фушигуро наконец повернулся ко мне. Его тон стал ещё более строгим: — И кстати… Если ещё раз пойдёшь куда-то без моего ведома, я устрою самое худшее лето в твоей жизни. Поняла меня? Изогнув бровь, смотрю на него как на прокажённого. Парни уже отвлеклись на пьяные споры о ставках и машинах, вообще не обращая на нас внимания. Перед кем он хочет выпендриться? — Мэгуми-и-и, хватит изображать из себя нудного дедугана, честное слово… — вспоминая, что пришла сюда не одна, поднимаюсь с места, — Я пошла искать Кугисаки. Адьёс, мальчики! Махнув на прощание рукой, направляюсь в сторону бара и шумной толпы, чертовски красиво виляя бёдрами и эффектно поправляя влажные от танцев волосы. Он точно смотрит. Я в этом уверена. Вырвите мне глаза, если это не так.

***

Закусив губу, Сукуна провожает девушку глазами и откидывается на спинку дивана, окончательно теряя из виду. Эта девчонка так просто не дастся, нужно изрядно попотеть. От её наглости внутри разгорается вулкан интереса, желания приручить и овладеть. Заводит невероятно. При разговоре с ней у него на языке особенный привкус, будто он пил до рассвета вишнёвый ликёр, заедая карамелью и сахарной пудрой. Он не знает, как называется чувство, которое он испытывает на самом деле: оно тягучее, как патока, и ядовитое, как прогоркший мёд. ​— Эй, гонщики хреновы! Вы тут разлагаться до утра собрались? — Нобара вваливается в ложу и закидывает ноги на крышку стола, стреляя взглядом по всему консилиуму юных автомехаников, — Сера где? Я её на баре потеряла. И почему вы сидите с такими кислыми лицами, будто у вас движок стуканул? — Алло, гараж? — Юджи уже минуту щёлкает пальцами перед его помутневшими зрачками, пытаясь пробить стену отупения, — Ты оглох, бляха, или тебя наглухо вставило? — Да чё тебе надо? — рассеянно повернув голову, он возмущённо вскинул брови, возвращая искры огня в тлеющие угли на радужках, — Не видите, что-ли? Я думаю. — Да ты пока раздуплишься, свой заезд просрёшь, идиот, — студент толкает того в плечо, отпихивая из-за стола и вылезая за ним, тут же пошатнувшись, — Я что, зря на тебя последнюю сотку зелени зарядил? Ты мне бабки верни сначала! — Если продуешь шумахеру на Тойоте, я тебе лично бампер исцарапаю, — Нобара закатывает глаза и ловко утягивает из-под носа Мэгуми его только что принесённый лонг-айленд, — Давай, шевелись, мы с Серой пришли смотреть на шоу, а не на то, как ты диван давишь. ​Сидящий рядом Фушигуро, который только-только собирался вычеркнуть себя из клуба трезвенников, так и застывает с протянутой рукой. Он шумно выдыхает через нос и прижимает ладонь к лицу. Ещё одна хабалка на его голову, только рыжая и громче орущая. Ему уже искренне жаль свои нервные клетки. ​— Кугисаки, это был мой коктейль, — обречённо доносится из-под его ладони. ​— Был твой — стал мой. Не будь занудой, — она довольно жмурится, отсалютовав ему этим же бокалом. Сукуна, который вместе с Итадори уже двинулся было к створкам двери, так и застывает, опёршись бедром на край подлокотника, вдоль которого пущена диодная лента. Наглость девчонки его скорее забавляет, а вот Юджи откровенно ржёт, с ходу закидывая в рот пару кубиков льда и вовсю подмигивая девушке, одобряя такой грабёж и понимая, что в этой банде трезвым и адекватным сегодня не уйдёт вообще никто. — А-а, сопляки… всё-таки на меня поставили, — Рёмен ухмыляется и без лишней суеты загребает малого за шею, наваливаясь плечом и волоча его к выходу, где воздух мешался с бензином. В другой руке он крутит ключи от своего железного зверя; на брелоке качаются два демона Гоэтии — Фобос и Деймос, будто маленькие, насмешливые свидетели того, что сейчас снова кто-то рискнёт проиграть. — Давай только без этой твоей моряцкой походки. А то я подумаю, что ты, пацан, сдал назад ещё до старта. Фиолетовые лучи лазеров режут полумрак, высвечивая лица людей, но мысли его всё крутятся вокруг беловолосой русалочки, которая так нагло выскользнула из его рук.

***

Звуки разогревающихся моторов громко пронизывают притихшие улицы. Четыре гоночных спорткара стоят у потёртой полосы старта, нагло дразня друг друга. Весь повеселевший народ уже вывалился из клуба на улицу в предвкушении яркого зрелища. Толпа поддерживала участников, буквально срывая голос. Завтра будет сильно болеть горло, но сейчас на это всем откровенно наплевать. Выряженная грид-герл в лакированных сапогах останавливается лицом к бесстрашным всадникам, вскидывая руки вверх и прокручивая вьющиеся на ветру флажки, возбуждая этим публику ещё больше. Я только сейчас осознаю, с какой силой бьётся в груди сердце. Грохот колонок не идёт ни в какое сравнение с мощностью ударов внутри меня. Бедный спальный район Рочестера. Бедная моя грудная клетка. Руки сжимают подол блестящего платья. Глаза утыкаются в носы босоножек. — Сатору… — я дёрнула стоявшего рядом учителя за рукав, отчаянно перекрикивая рёв двигателей, — Это вообще безопасно? Они же расшибутся! Годжо, перебирая во рту зубочистку, посмотрел на меня сверху вниз и ласково приобнял за плечо, слегка прижимая к себе и защищая от слишком буйной шумихи. ​— Вспомнила о безопасности? А когда у брата виски воровала, о чём думала, егоза? — он шутливо щёлкнул меня по носу, но, заметив, как сильно у меня дрожат пальцы, вздохнул и похлопал по спине: — Если бы это было безопасно, Рёмен бы сейчас вязал носки, а не заливал в бак топливо. Этот дикарь за рулём — отбитый наглухо, но трассу знает лучше своих пальцев. Глаза скользят по кастомизированным дискам на шинах, что вот-вот сорвутся с места и полетят в лапы неизвестности и захватывающих дух эмоций. Это так рискованно, но одновременно до ужаса прекрасно. Раздумья прерывает крик Юджи где-то сзади: — Сукуна, вперёд! Порви этих блядских выскочек! Ты лучший! Помни, на тебе моя сотка баксов! Толпа зевак тут же подстраивается, и со всех сторон теперь доносится его имя. Тот поворачивается в нашу сторону и улыбается в знак одобрения. Брелок делает последний оборот вокруг его пальца, когда ключи залетают в замок зажигания. Он готов. Готов вырывать победу зубами, отдавая скорости всего себя без остатка, обо всем на свете. Флажки опускаются вниз. Гонка началась, и вопрос лишь в том, охотники мы или добыча. Машины срываются с места, превращаясь в ревущие кометы, головы синхронно поворачиваются вправо, провожая взглядами уходящие на вираж хвосты спорткаров. Мне не стоило вмешиваться, но желание оказалось сильнее здравого смысла, и, наблюдая за тем, как искрящийся неон скользит по капотам и отражается в глазах, я понимаю, что хочу увидеть его впереди. Хочу, чтобы именно он сорвал горячий триумф, будто вся эта ночь, музыка и солёный ветер с побережья существуют ради одного рывка. Оглушительный визг шин ещё долго разносился по всей округе, оставляя лишь след белого дыма и запах горелой резины. Дыхание от происходящего перекрывает совсем. Я впервые вижу такое вживую, и внутренний восторг описать очень трудно, лишь блестящие глаза выдают с потрохами, но в них, к сожалению или к счастью, никто не заглядывает. Никто, кроме стоящего в шаге от меня шестиглазого покровителя. Шумный кусок улицы остался где-то за спиной, впереди у безликого гонщика лишь остывший асфальт и крутые повороты гоночной трассы, что плыла змеёй через полгорода. Воспользовавшись тем, что Итадори в очередной раз взрывается криками и учитель отвлекается на него, отвешивая подзатыльники, я аккуратно выскальзываю из-под мужской руки и делаю шаг назад, растворяясь в тени между колоннами. Пока все взгляды (и, надеюсь, даже всевидящие) прикованы к гоночной трассе, убираю руки за спину, незаметно складывая пальцы в короткую печать, после чего тихо произношу заклинание. Десять теней: техника проекции — замедление. Реальность вокруг трека даёт трещину. Трасса передо мной распадается на двадцать четыре кадра в секунду, и я аккуратно вклиниваюсь, не ломая ход событий, а лишь растягивая само время в нужной точке. Для толпы это остаётся невидимым, но траектории соперников неестественно вязнут, теряя долю точности, которая решает исход гонки. Для его же машины я оставляю коридор абсолютно чистым, без малейшего сопротивления воздуха. Прозрачный купол ложится на участок дороги, отсекая лишнее, и этого оказывается достаточно, чтобы он вырвался вперёд, заставляя задних глотать пыль из-под колёс его демона. Мимо вспышками пролетают одинокие вывески и высокие пальмы, освещая кусочки пространства. Поворот за поворотом, ровная дорога сменяется узкими извилинами, в зеркале виднеются отражения отставших соперников, не желающих вот так просто проигрывать. Вишнёвый вкус на губах и соль в воздухе — идеальный фон для нечестной победы. Музыка становится оглушающей, и впереди уже формируется его слава. Но для меня это быстро уходит на второй план, потому что тело начинает расплачиваться за одолжение времени сразу: дыхание сбивается, в висках нарастает тяжёлый пульс, неон расплывается, а внутри появляется неприятная пустота, будто я отдала чуть больше, чем должна была. Расслабляться рано. Он ведь всё раскусил. В ту самую секунду, когда пространство вокруг неестественно растянулось, Рёмен почувствовал чужеродный шаманский след. Просчитать его манёвры? Срезать угол там, где это физически невозможно? Наглая ложь. Моя техника дробит реальность, и в одном из прозрачных кадров я отчётливо вижу его улыбающееся лицо сквозь лобовое стекло. Нахмурив брови, он ускоряется, а стрелка спидометра срывается за границы привычного восприятия, переваливая за семьсот километров в час. Его взгляд бьёт точно туда, где на трибунах прячусь я. Шпили небоскрёбов и силуэты пальм на побережье вытягиваются в ядовито-розовые полосы. Свист рассекаемого тумана переходит в оглушительный ультразвук, бьющий по барабанным перепонкам, а приборная панель вибрирует мелкой дрожью. Кровь в жилах не то что горит, а вот-вот закипит вместе с ним самим, но именно в этом пределе, на грани разрушения, и рождается тот самый лучший кайф, ради которого всё это и существует. Толпа кричащих людей уже виднеется впереди, осталось каких-то жалких пятьсот метров по прямой дороге. Вечность, которую нужно разорвать. Объезжая Рочестер сквозь пробки по встречной, исправляя ошибки, он прошёл бы весь мир, лишь бы ещё раз увидеть их улыбку. Туда, где волны океана сливаются с ночным звёздным небом, и где законы живых больше не имеют значения. Оставляя себя не отмеченным пунктом на картах, забывая людей, он понимает: среди семи миллиардов только в скорости есть всё лучшее в этом свете. Огни туннелей и встречных фар сливаются в багровый коридор. Он больше не смотрит назад. Там нет ничего, что могло бы догнать его. И когда линия финиша становится последним препятствем, разрывая адовое марево ночи, он уже знает без сомнений: он первый. Харлей Дэвидсон пересекает белую полосу, резко сбрасывая обороты и разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, становясь боком к летевшим на него бывшим соперникам. Но то, что происходит в несколько мгновений, ломает идеальную траекторию гонки. Второй участник теряет контроль над своим зверем. Корпус кренится, покрытие стирается об асфальт, колёса уже не слушаются. Металл превращается в неконтролируемую глыбу, которая по инерции продолжает движение в сторону толпы, не успевающую осознать, что дистанция между зрелищем и опасностью исчезла. Всё, что я успеваю увидеть до того, как глаза застелит размытая пелена слёз отката моей же техники, — это огромный кусок раскрашенного корпуса авто, движущийся с дикой скоростью прямо на меня. Тело не успевает среагировать. Слишком медленно. Слишком пусто внутри. Резкое движение, и капот с глухим звуком останавливается буквально в нескольких сантиметрах, удержанный красной дымкой чужих глаз, в которую ледяным колом врезается лазурная синева бесконечности. Чьи-то руки хватают дрожащие плечи, с силой дёргая в сторону и уже отпуская. Чудом не упав, поднимаю взгляд, но с ужасом понимаю, что не могу разглядеть даже намёка на силуэты. На голову будто упал айсберг. Вспышка лопнувших фар оглушила, не давая и шанса распахнуть ресницы. Бездонные глаза Сатору мне бы сейчас не помешали. Не так я представляла себе эту ночь, совсем не так. Становится страшно от потери контроля над собственным телом, страшно от неизвестности. А вдруг брат или Нобара пострадали? А если кто-то умер? Что тогда делать? Слышны были только вопли, которые образовались в глухой звук. Воображение дорисовывает то, чего я не вижу. Твёрдые ладони касаются моих мокрых щёк. Чувствую, как на меня накидывают пропахнувшую табаком кожаную куртку, укутывая в объятиях. Не знала, что финиш гонки — это моя жизнь. За секунду до того, как отключиться, слышу своё имя, произнесённое низким голосом, а глаза перед тем, как закрыться, сами находят его лицо. Короткие пряди бледно-розовых волос, сбившиеся от ветра и скорости, и эти метки, которые сейчас будто светятся изнутри, как раскалённая адская лава, выдают выброс адреналина сильнее любых слов. «Ну вот, а говорил, что не будет спасать» — пролетает последняя глупая мысль, оставляя ослабшее тело и сознание в крепких мужских руках…