Сборная солянка чтобы просто было

Вот переписанная сцена с акцентом на золотистые глаза и человеческий язык: --- Орочимару стоял в своей лаборатории, и свет тусклых ламп падал на его бледное лицо, когда он смотрел на маленькое тельце, которое лежало перед ним на металлическом столе, слабое, беспомощное, с чёрными змеиными глазами, которые смотрели на него с таким доверием, с такой надеждой, что у него сжалось сердце, хотя он никогда не думал, что у него вообще есть сердце, что он способен чувствовать что-то, кроме жажды знаний и власти. Это был неудачный эксперимент, один из многих, которые он проводил, пытаясь создать идеального шиноби, но этот ребёнок был слабым, без сил, никчёмным, и он знал, что ему не выжить в этом мире, что он будет раздавлен теми, кто сильнее, теми, кто не прощает слабости, теми, кто видит только силу и власть. Но когда ребёнок прижался к нему, когда его маленькие пальчики вцепились в его волосы, дергая их, как будто он пытался удержать его рядом, как будто он чувствовал, что Орочимару был единственным, кто мог защитить его, кто мог дать ему шанс на жизнь, он почувствовал что-то странное — что-то, что он не мог объяснить, что-то, что заставило его остановиться и подумать о том, что этот ребёнок, это маленькое существо, которое держалось за него, было ему дорого, было чем-то большим, чем просто неудачный эксперимент. Он знал, что здесь, в этой лаборатории, ребёнок не выживет, что его убьют другие эксперименты, другие неудачи, другие создания, которые были сильнее и опаснее, и он принял решение — он дал ему имя, то есть ей, потому что он знал, что это тело, которое он создал, было телом мальчика, но с маткой, как дефект, как мутация, которую он не мог объяснить, которую он не мог исправить, и он не знал, как это повлияет на её жизнь, как она будет жить с этим знанием, с этим телом, которое не соответствовало тому, кем она была на самом деле. Он тихо отнёс её в приют, спрятав в одеяло, чтобы никто не видел её лица, и оставил письмо, адресованное его сыну — нет, его дочери, он исправил это, написав «дочери», и передал его взрослым, которые работали в приюте, и ушёл, не оглядываясь, зная, что он сделал всё, что мог, чтобы дать ей шанс на жизнь. Ребёнок рос, и он был красивым мальчиком, шиноби, который не знал, кто он на самом деле, который стал другом Какаши и Обито, которые спасли его из-под камней, когда он был маленьким, и которые стали его семьёй, его опорой, его домом, и они стали больше, чем друзьями, они стали любовниками, и он чувствовал, что наконец нашёл своё место в этом мире, что он не один, что у него есть те, кто любит его, кто принимает его таким, какой он есть, несмотря на его слабость, несмотря на его страхи, несмотря на его прошлое, о котором он ничего не знал. После Четвёртой мировой войны Цунада вызвала его, и его любимые пошли с ним, потому что они всегда были рядом, потому что они не могли отпустить его одного, и когда они вошли в кабинет, Цунада уже ругала Орочимару, думая, что он снова нужен для экспериментов, что он снова хочет использовать кого-то для своих целей, и она была злой, она была раздражённой, но когда они вошли, она замолчала и посмотрела на них странно, как будто она видела что-то, что она не ожидала увидеть. Они стояли рядом, он и его любимые, и Орочимару смотрел на него, и он смотрел на Орочимару, и в их глазах было что-то такое, что заставило Цунаде вздохнуть, и только тогда она поняла, что они похожи — не как клоны, а как отец и сын. — Орочимару, как ты умудрился заделать сына? — спросила она, и в её голосе было удивление, смешанное с чем-то другим — может быть, с подозрением, может быть, с интересом. Орочимару посмотрел на неё, и на его губах появилась та странная, змеиная улыбка, которая всегда заставляла людей нервничать, но в этот раз в ней было что-то новое — что-то тёплое, что-то человеческое, что-то такое, чего она никогда не видела на его лице раньше. — Это не сын, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём была твёрдость, которая заставила всех замолчать. — Это дочь. Все замерли, не веря своим ушам. Какаши моргнул, Обито переглянулся с ним, а молодой шиноби, тот, у кого были эти золотистые глаза, замер, чувствуя, как внутри него всё сжимается от этих слов, от этого признания, которое он никогда не ожидал услышать. — Что? — переспросил Какаши, и его голос был хриплым, как будто он только что пробежал марафон. — Дочь? — Дочь, — повторил Орочимару, и его глаза сверкнули в свете лампы, которая висела над ними, такие же золотистые, как у неё, но в них была та же холодная змеиная сущность, которая заставляла людей бояться его. — Тело мальчика, но с маткой. Дефект. Мутация. Я не знал, как это исправить, и я отдал её в приют, чтобы она могла жить нормальной жизнью. Он смотрел на неё, и его глаза были такими же золотистыми, как у неё, но в них было что-то новое — что-то тёплое, что-то человеческое, что-то такое, что он никогда не показывал раньше. Её глаза были простыми, человеческими, без змеиных вертикальных зрачков, и её язык был обычным, розовым, человеческим, без раздвоения, и в этом было что-то удивительное, что-то такое, что заставило Цунаде снова вздохнуть, потому что она знала, что это чудо, что этот ребёнок, который должен был стать монстром, стал человеком, несмотря на всё, что сделал Орочимару. — Но почему вы не сказали мне? — спросила она, и её голос дрожал, как лист на ветру. — Почему вы оставили меня? Орочимару опустил голову, и его голос стал тише, почти неслышным, как шёпот ветра в ночи. — Потому что я не знал, что с тобой делать, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что она почувствовала, как слёзы покатились по её щекам. — Ты была слабой, беспомощной, и я не мог защитить тебя. Я не знал, что ты станешь такой сильной. Она смотрела на него, и её золотистые глаза блестели от слёз, но она не плакала, потому что она научилась быть сильной, научилась справляться с болью, научилась не показывать свои чувства, даже когда внутри неё всё разрывалось на части. Она смотрела на него, и в её взгляде было столько вопросов, столько боли, столько надежды, что Орочимару почувствовал, как внутри него что-то сжимается, что-то такое, чего он не чувствовал никогда раньше. — Как я могу называть тебя? — спросила она, и её голос был почти шёпотом, как у ребёнка, который боится спросить о чём-то важном. Орочимару помолчал, потом улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, чего она никогда не видела на его лице — что-то тёплое, что-то человеческое, что-то такое, что заставило её сердце биться быстрее. — Ты можешь называть меня отцом, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что она почувствовала, как слёзы всё-таки покатились по её щекам, как они упали на пол и исчезли, оставляя мокрые следы на каменных плитах. Она сделала шаг к нему, и он не отступил, и она обняла его, чувствуя, как его руки обвивают её, как он прижимает её к себе, как он шепчет её имя, как он говорит ей, что он всегда будет рядом, что он больше не оставит её, что она его дочь, и он никогда не позволит, чтобы кто-то причинил ей боль. Она чувствовала, как его дыхание касается её волос, как он гладит её по спине, как он пытается успокоить её, как он пытается сказать ей, что всё будет хорошо, что они справятся, что они будут вместе, несмотря ни на что. Какаши и Обито стояли рядом, и в их глазах было удивление, но они не сказали ни слова, потому что знали, что это было важно, что это было то, чего она ждала всю свою жизнь, и они не хотели мешать ей в этот момент. Они смотрели на неё, на её золотистые глаза, которые светились в темноте, как два маленьких солнца, и они чувствовали, как внутри них разливается тепло, которое они не могли объяснить словами. Цунада смотрела на них, и её лицо было спокойным, но в её глазах было тепло, которое она редко показывала другим людям. — Ну что ж, — сказала она, и в её голосе была усмешка. — Орочимару, у тебя появилась семья. Надеюсь, ты не будешь проводить над ней эксперименты. Орочимару улыбнулся, и в его улыбке была та же змеиная хитрость, но в ней появилось что-то новое — что-то человеческое, что-то такое, что он никогда не показывал раньше. Он смотрел на неё, на свою дочь, на ту, которую он оставил много лет назад, и он знал, что он не позволит ей больше страдать, что он будет защищать её, что он будет рядом с ней, несмотря на всё, что произошло между ними. — Я не буду, — сказал он, и его голос был тёплым, как солнечный свет, который проникает сквозь тучи. — Она моя дочь. Я буду защищать её.