...

Следующее утро началось для Антона в пять часов. Он не сомкнул глаз всю ночь, сидя на том же стуле в коридоре. Павел уехал домой около полуночи, забрав с собой Дмитрия и Сергея, но Антон отказался уезжать. Он не мог оставить Арсения одного в больнице, даже если между ними были бетонные стены и десятки метров коридоров. В шесть утра пришла утренняя смена медсестёр. Пожилая женщина, которая вчера грубо отмахнулась от Антона, сейчас смотрела на него с сочувствием. — Молодой человек, вы всё ещё здесь? — спросила она мягче, чем вчера. — Я жду, когда можно будет зайти к нему, — ответил Антон с хриплым голосом. Медсестра вздохнула: — Врач сказал в девять утра. У вас есть три часа. Идите домой, примите душ, переоденьтесь. Вы выглядите хуже, чем он. Антон посмотрел на себя: куртка в крови, под глазами синяки, волосы спутаны. Она была права. Но уходить не хотелось. — Дайте мне телефон, — попросил он. — Я позвоню маме, чтобы привезла вещи. Медсестра протянула ему трубку стационарного телефона, и Антон набрал номер матери. Голос мамы был испуганным — она уже знала от Павла о случившемся. — Ты жив? — спросила она. — Жив, — ответил Антон. — Он жив. Я в больнице. Я не могу уйти. — Антоша, — мать вздохнула. — Ты должен поесть и отдохнуть. Я приеду через час с вещами и едой. Ты там один? — Нет, — сказал Антон. — Здесь медсёстры. И Павел был. — Я поняла. Держись, сын. Антон повесил трубку и снова сел на стул. Он смотрел на дверь палаты интенсивной терапии, за которой находился Арсений, и считал минуты. В восемь часов появились Павел Воля с пакетом бутербродов и Дмитрий Позов с огромным букетом белых хризантем. — Он любит белые цветы, — сказал Дмитрий, ставя букет на тумбочку. — Помню, он на День учителя сказал, что розы слишком пафосные, а хризантемы — скромные и красивые. Антон улыбнулся уголками губ. Арсений и правда любил простые вещи. Кофе без сахара. Старые книги с жёлтыми страницами. Белые хризантемы. В девять часов ровно из палаты вышла молодая медсестра: — Кто к пациенту Попову? — Я, — Антон вскочил с места. — Пойдёмте. Только десять минут. Он ещё очень слаб, не волнуйте его. Антон зашёл в палату, и сердце сжалось. Арсений лежал на больничной койке, бледный как бумага, весь опутанный трубками и проводами. На голове — белая повязка, под которой скрывались швы. Левая нога загипсована и приподнята на подушке. Грудь перевязана бинтами. Но он был жив. Глаза закрыты, дыхание ровное и спокойное. Антон подошёл к кровати, сел на стул и осторожно взял его руку. Она была холодной, но пальцы чуть шевельнулись в ответ. — Арсений, — тихо позвал Антон. — Я здесь. Веки учителя дрогнули. Он медленно открыл глаза. Взгляд был затуманенным, но он смотрел на Антона с той же теплотой, что и всегда. — Ты… цел? — прошептал Арсений. Голос был слабее, чем вчера. — Я цел, — Антон сжал его ладонь. — Я в порядке. А ты дурак. Ты чуть не умер. Арсений попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила его лицо: — Лучше я… чем ты. — Не говори так, — Антон поднёс его руку к своим губам и поцеловал костяшки. — Ты нужен мне. Ты нужен мне живым. Слышишь? Арсений смотрел на него. В его глазах блеснули слёзы. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Прости. Я не должен был говорить этого. Ты ученик. Я учитель. Но я не мог… не мог смотреть, как ты умираешь. — Я тоже тебя люблю, — ответил Антон, не раздумывая. — С первого дня, как ты вошёл в класс. Я люблю тебя, Арсений. И мне всё равно, кто что скажет. Арсений закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. — Десять минут истекли, — раздался голос медсестры из-за двери. — Я приду завтра, — сказал Антон, поднимаясь. Он наклонился и поцеловал Арсения в лоб. — Я буду приходить каждый день. Каждый чёртов день, пока ты не встанешь на ноги. Он вышел из палаты, и в коридоре его ждали Павел и Дмитрий. — Ну? — спросил Павел. — Он очнулся, — сказал Антон. — Он говорил со мной. Он будет жить. — Слава богу, — выдохнул Дмитрий и прислонился к стене. Антон посмотрел на них и впервые за сутки улыбнулся — настоящей, тёплой улыбкой. — Сегодня будет первый день из двадцати одного, — сказал он. — Я буду сидеть с ним каждый день. И на двадцать первый день я вытащу его отсюда. Павел удивлённо поднял бровь: — Почему двадцать один? — Потому что, — Антон перевёл взгляд на дверь палаты, — он спас мне жизнь. И теперь я должен спасти его. Двадцать один шаг, чтобы вернуть его к жизни.