an evolutionary theory of the soul

(2019) Себастьян далеко не слеп и прекрасно замечает, как Шарль на него смотрит. Поначалу он списывал это на остаточное преклонение перед кумиром, но есть что-то еще в том, как глаза Шарля порой блуждают по его телу — с тяжелыми веками и приоткрытыми губами, — и как парень густо краснеет, когда Себастьян ловит на себе его взгляд. Это приятно льстит самолюбию — и Себастьян не настолько горд, чтобы не признать: он и сам разок-другой задавался вопросом, как далеко вниз может зайти этот румянец и как бы выглядели эти оленьи глаза, смотри они на него снизу вверх, находясь всего в двух футах. Он подозревает, что, возможно, план Шарля изначально и заключался в том, чтобы усыпить его бдительность лестью, дабы Себастьян оказался совершенно ошарашен, когда сам застигнет себя на том, что неотрывно смотрит на Шарля, стоящего на верхней ступени подиума вторую гонку подряд. Монца содрогается от рева тифози, и какая-то часть Себастьяна всё еще чувствует гордость. Он искренне, неподдельно рад за Шарля, даже когда должен быть в ярости. Даже когда прошлую ночь он провел, ворочаясь в холодной гостиничной постели и прокручивая в голове послеквалификационные интервью — все эти «Мы знали, что должны были делать», «Там был хаос» и «Все пошло не так, как должно было», которые комом встают в горле, слишком уж сильно напоминая попытку снять с себя ответственность. Но результат налицо — Шарль ухмыляется под дождем из конфетти, властвуя над морем красного цвета. Разбор гонки — сплошной анекдот. Все ребята отчаянно хотят пойти и отпраздновать, а неудачи в квалификации уже забыты. «Все прощено» — выражаясь точными словами Маттиа. Возможно — и это доходит до него только сейчас, — именно это и приводит Себастьяна в еще большее бешенство. Он игнорирует командное празднование. Бритта бросает на него понимающий взгляд, а Шарль одаривает настолько несчастным видом, что это едва не ломает его решимость. Но если честно, Себастьян лучше останется в отеле зализывать раны, чем станет проверять, насколько он может доверять самому себе рядом с извиняющимся, смотрящим голодными глазами и пьяным от победы Шарлем. Кто это? Себастьян вздрагивает, застыв с зубной щеткой в руке во время приготовлений к раннему сну. Это происходит слишком часто на его вкус — он проецирует свои мысли в душевную связь, даже не осознавая этого. Покалывающий зуд в последнее время стал настолько постоянным спутником, что легко забыть о его существовании. Никто. Просто парень с работы. Ты на него злишься? Ты кажешься сердитым. Вопрос заставляет его помедлить. Он сплевывает пену от зубной пасты в раковину, потому что еще сам толком не определился. Может, и злится. А скорее всего — нет. Почему-то проблемы Себастьяна кажутся ему немного важнее, чем происходящее на другой половине гаража. Я злюсь, но не на него. Мне жаль. Странные слова, но, с другой стороны, его родственная душа всегда была немного загадочной. За что? Ответа он так и не получает.

***

То, что начиналось как яростное соперничество между напарниками, к октябрю превратилось в полноценную пиар-катастрофу. Хотя на самом деле всё это было раздуто до совершенно абсурдных масштабов. Они с Шарлем отлично ладят. Конечно, бывали моменты напряжения — из тех, что возникают на трассе и благополучно разрешаются за её пределами, как только пыль оседает обратно на холодный асфальт. Нормальное поведение для двух вменяемых взрослых людей. Это едва ли тянет на ту горькую вражду, которую расписали СМИ. Так что экстренное пиар-совещание, на котором Себастьяна сейчас заставляют сидеть, абсолютно неуместно. Скорее от скуки, чем по какой-либо другой причине, Себастьян ловит себя на том, что тянется к душевной связи, чувствуя, как покалывающее онемение берет верх по мере погружения в контакт, а голоса вокруг превращаются в приглушенный гул. Прошло немало времени с тех пор, как он в последний раз проявлял инициативу первым, так что он не может винить свою родственную душу за приветствие в духе: Какого хрена? Ему приходится подавить смешок, вспомнив, что он всё еще находится в конференц-зале, полном людей. Выходит, должно быть, паршиво, потому что он замечает, как Шарль через стол удивленно вскидывает на него брови. Мне скучно. Оу. Почему? Что ты делаешь? Меня отчитывают за то, что я плохо лажу с коллегой. На заднем плане он слышит, как Сильвия распинается о том, что они с Шарлем должны демонстрировать свою дружбу на благо прессы. Себастьяну действительно следовало бы прислушаться, потому что ему очень не нравится, куда всё это клонится. Бог знает, их и так заставляют сниматься в этих глупых видео-челленджах, и он уже почти боится, какие еще пиар-трюки выдумает их медиа-команда в следующий раз. Тебе не нравится твой коллега? Нормально он мне нравится. Просто он бывает капризным мелким засранцем. Немного похоже на тебя. — Мы же знаем, что вы любите друг друга, — продолжает свой монолог Сильвия, и она, конечно, святая женщина, раз терпит их, вот только никто особо не слушает. Даже Шарль тупо уставился в одну точку на стене, выглядя абсолютно отрешенным. Оу. Так ты любишь своего коллегу! Себастьян едва не закатывает глаза. — …Так что, если хотите, можете иногда целоваться, — завершает Сильвия свою тираду с победоносной ухмылкой. Что? Что? Извини, наш пиар-директор только что предложила мне поцеловать коллегу. Оу. Я почти уверен, что это вообще-то нарушает корпоративную политику. Ну да. Тебе стоит попробовать.

***

Как зовут парня, который тебе нравится? Кого? Парня с работы. В которого ты влюблен. Я в него не влюблен. Да-да. Как его зовут? Шарль. Красивое имя. Он симпатичный? Я не знаю. Ты ЗНАЕШЬ. Ты зануда. Он должным быть симпатичным, если он тебе нравится. Я в него не влюблен.

***

Он влюблен в Шарля. Что безответственно, инфантильно и совершенно неподобающе. (Он проверил корпоративную политику компании, просто чтобы убедиться.) Но глупо отрицать влюбленность, когда ловишь себя на том, что завороженно уставился на двигающуюся ямочку на чужой, черт бы её побрал, щеке, и залип так надолго, что тебя застукали с поличным. — Земля вызывает Себа, — окликает его Шарль, помахав рукой перед лицом и странно на него посмотрев. — Что? — глупо переспрашивает он. — Что-то не так? — спрашивает Шарль, и, благослови его бог, он действительно выглядит обеспокоенным. — Ты так смотришь… Себастьян попал. Попал по-крупному. — Да, у тебя что-то на лице, — отвечает он. Отговорка выходит настолько нелепой, что он тут же собирает свои вещи, дабы поскорее покинуть моторхоум Ferrari и найти место, где никто не увидит, как он тонет в собственном смущении. Шарль густо краснеет. — Что, где? — его голос взлетает на октаву выше, парень трепыхается всё сильнее с каждой секундой. Мать твою. — Прямо там, — Себастьян тычет пальцем в общую сторону исчезающих очертаний ямочек Шарля, уже перешагивая через порог. — Мне пора. До встречи. Он пропал — абсолютно, трагически, монументально пропал.

***

Он старается время от времени проводить время с Кими, искренне наслаждаясь его молчаливой компанией. Кроме того, его до безумия забавляет то, как комично начинает нервничать Шарль каждый раз, когда финн оказывается в непосредственной близости, рассыпаясь в потоке сбивчивых «Привет, Кими», «Как дела, Кими?», « Рад видеть тебя, Кими» и «Мне пора, пока». Это вызывает у Себастьяна улыбку, в которой смешивается всё: от необъяснимой нежности до врожденного желания подразнить напарника, поэтому он приглашает Кими в моторхоум Ferrari так часто, как только может. Однако он начинает жалеть о своем решении, когда замечает понимающий блеск в глазах финна: они оба наблюдают за тем, как Шарль спотыкается на ровном месте в своей очередной поспешной попытке ретироваться из моторхоума. — Забавно, — произносит Кими, когда за Шарлем закрываются сдвижные двери. — Раньше он так на тебя смотрел. А теперь и ты тоже. — Как «так»? — Себастьян хмурится. — Да ладно, я не знаю, — Кими делает неопределенный жест рукой, его лицо слегка кривится в притворном отвращении. — По уши влюбленный. Себастьян фыркает. — Ничего я не влюбленный, — протестует он. Это просто увлечение, ничего больше. Честное слово. Кими усмехается — зрелище настолько редкое, что это почти раздражает. — Внушай себе это и дальше.

***

Бразилия — это абсолютный пиздец. И, возможно, Сильвия со всеми этими стратегиями по очарованию прессы действительно была в чем-то права, потому что кажется, что после такого пути назад уже нет. Сказать, что Себастьян зол — это ничего не сказать, но он просто в ярости от того, что во время разбора полетов извиняться заставляют именно его. Только его. После такого трудно не затаить на Шарля легкую обиду. И он достаточно умен, чтобы понимать: тот сделал это не нарочно, не ради какого-то заговора против Себастьяна. Но с другой стороны, он видел достаточно гоночного стиля Шарля и его дотошного подхода к стратегии, чтобы списать случившееся на неопытность. В конце концов, Себастьян списывает всё на безрассудство — то самое, что приходит с глупой амбициозностью, когда человеку особо нечего терять. Но от этого принять ситуацию ничуть не легче. Шарль идет за ним после брифинга — осторожно, держась на расстоянии, пока они не сворачивают за угол и не оказываются в безлюдном коридоре сборного лабиринта моторхоума Ferrari. — Мне жаль, Себ, — произносит он, не глядя ему в глаза. Себастьяну хочется рассмеяться. Это звучит в точности как те вынужденные извинения, которые сам Себастьян только что выплюнул в конференц-зале. — Что? — огрызается он. — О чем именно ты жалеешь, Шарль? Взгляд Шарля становится стальным, когда он обдумывает вопрос, и он поднимает глаза, встречаясь с Себастьяном взглядом. — Мне жаль, что мы оба сошли с дистанции. Но я не жалею, что пошел на обгон. Ха. Ну вот и всё. Никаких извинений. Просто соболезнование. — Это было глупо, — бросает в ответ Себастьян. Он видел данные телеметрии: всего этого инцидента можно было избежать, и случившееся было чистейшим идиотизмом. Борьба, которую начал Шарль, независимо от того, какую долю вины разделяет сам Себастьян. Шарль игнорирует выпад, сохраняя то самое суровое, закрытое выражение лица, которое ему так хорошо удается. Иногда Себастьяну хочется, чтобы тот просто сорвался, как все остальные. Возможно, тогда было бы проще понять, на каком свете они находятся. — И мне жаль, что это был именно ты, — добавляет Шарль, и в его стальном голосе проскальзывает что-то болезненно искреннее. — Больше всего мне жаль, что это был ты, Себ. И Себастьян в мгновение ока оказывается обезоружен. Его горькое раздражение превращается во что-то другое. Во что-то, что, как он знает, является самой опасной формой самосаботажа. Нежности нет места в пределах гоночной трассы. Ему хочется, чтобы его делающее кульбиты сердце тоже это наконец усвоило. Шарль стоит слишком близко, вторгаясь в его личное пространство, и смотрит на него горящими, умоляющими глазами человека, которому есть что терять. От этого у Себастьяна идет кругом голова, а чувства, которые он держал взаперти, вырываются наружу через трещины, точно бензин. — Не надо так делать, — говорит Себастьян — резко и в то же время так же умоляюще. Он сам толком не знает, что значит это «так», но притяжение между ними слишком очевидно, чтобы его игнорировать. — Как «так»? — отзывается Шарль, высоко задрав подбородок, и их незначительная разница в росте заставляет его величественно возвышаться над Себастьяном. Это звучит почти как вызов. И было бы так легко просто сдаться. Наконец-то поддаться этому напряжению, которое медленно нарастало между ними. Было бы так легко пойти на блеф Шарля и коснуться своими губами его манящих розовых губ; выплеснуть все обиды в быстрый поцелуй в пустом коридоре, выложив карты на стол. Но они оба и так нанесли достаточно ущерба за один сегодняшний день. — Просто не надо, — отвечает Себастьян, качая головой. И в той категоричности, с которой он это произносит, чувствуется что-то, чем можно гордиться, поэтому он готов терпеть жалобы своего сердца, мучительно бьющегося о ребра, пока он уходит прочь.

***

Ты злишься. Не совсем. Я разочарован. Энергия, струящаяся через открытую связь, ощущается почти физически — словно теплое одеяло, укутывающее его душу, успокаивающее и родное после невыносимо долгого дня. Я здесь.