an evolutionary theory of the soul

(2020) Ничто так не помогает взглянуть на свои тривиальные проблемы со стороны, как внезапное осознание того, что ты оказался в самом эпицентре всемирной пандемии. По крайней мере, на какое-то время. Но когда дни сменяют друг друга в разочаровывающе монотонной последовательности, а единственным полезным развлечением становится освоение пяти новых способов испечь собственный хлеб, вышеупомянутые проблемы имеют тенденцию возвращаться в десятикратном размере. Дело не в том, что Себастьян все еще злится на Шарля. Пожалуй, к тому времени, как они уехали из Бразилии, он уже вернулся к своему привычному тоскованию. Но если он думал, что расстояние поможет очистить голову от навязчивых мыслей о партнере по команде, то он жестоко ошибался. Шарль присутствует повсюду, в самых незначительных мелочах: в том, как Себастьян узнает первые аккорды Señorita, когда та играет по радио, в пугающей частоте, с которой слово Twitch всплывает в истории его поисковых запросов. (Черт возьми, до локдауна он вообще не знал, что такое этот ваш Твич.) Он смотрит на свой ноутбук, невинно лежащий на журнальном столике, и рассеянно покусывает ноготь, пытаясь перебороть зуд снова открыть его и проверить, чем занят Шарль. Вместо этого он берет книгу, которую читал, но слова не складываются в смысл, и ему приходится пролистать назад несколько страниц, прежде чем он находит последний отрывок, на котором действительно был сосредоточен. Его попытки отвлечься тщетны, и в итоге он просто невидящим взглядом уставляется на бледно-желтую стену своей гостиной, слишком взвинченный, чтобы на чем-то сфокусироваться. У него есть немного свободного времени; он мог бы, наконец, заняться тем ремонтом, который откладывал годами. Может, купить пару банок краски и превратить это в целый проект. Да, это было бы неплохо. Ты действительно любишь настенную краску, да? От неожиданности он выпрямляется на диване. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как появление соулмейта в последний раз заставало его врасплох, но сейчас он совершенно упустил из виду то самое характерное покалывание, которое обычно этому предшествует, потерявшись в собственных мыслях. Когда это я вообще думал о настенной краске до этого? Он чувствует, как сквозь него накатывает внезапная волна веселья — ментальная связь обманом заставляет его почти услышать смешок. Ярче всего — когда ты заставил меня думать о ней во время секса. Оу, это. Он и думать забыл про тот досадный инцидент. Да, это. Ты-то, может, и забыл, а у меня психологическая травма на всю жизнь. Прости. И ему действительно жаль. Но в основном из-за того, что он вообще угодил в такую ситуацию. И чем ты занимался на этот раз? Определенно не сексом. Себастьян усмехается. Нас уже двое. Секса у Себастьяна не было тоже чуть дольше, чем ему хотелось бы признавать. Что, возможно, и объясняет внезапную волну возбуждения, которая охватывает все его тело. Но, может, и не только это. Возможно, я смотрел порно. Оу. Он чувствует себя странно взвинченным, покалывание от связи разливается по позвоночнику подобно лесному пожару — неожиданный, сокрушительный разряд электричества, который подчиняет себе все тело и бьет прямо в пах. Дыхание перехватывает в горле с оглушительной силой, сравнимой с автомобильной аварией, но невидимая хватка, сжимающая легкие, — это не что иное, как чистое, необузданное желание. Я знаю, что ты это чувствуешь. Я тоже это чувствую. Черт. Его пальцы зудят, он перебирает резинку нижнего белья, выглядывающую из джинсов, едва касаясь чувствительной кожи под ней. Мы могли бы, ну ты понимаешь. Черт. Кончить. Вот так. Его член восторженно дергается от этого предложения, зажатый под слишком большим количеством слоев одежды. И он знает, что это плохая идея, но громкий стук собственного сердца неистово отдается в ушах, затмевая последние крохи здравого смысла. Он тяжело сглатывает, с силой прижимая основание ладони к бугру на джинсах, чтобы сбить это невыносимое напряжение. Ты трогаешь себя? Ты слишком много говоришь. Тебе это нравится. Из его груди вырывается неопределенный звук, слишком похожий на прерывистый стон. Что еще тебе нравится? Он не отвечает, быстро избавляясь от мешающих джинсов; его рука теперь плотно забралась под боксеры, пальцы свободно обхватили член. Возможно, ему и не нужно отвечать, потому что его воображение пускается вскачь, и Себастьян не знает, сколько из этих мыслей на самом деле просачивается через душевную связь, но его голод только усиливается — двусторонний поток, который кажется неумолимым. Одурманивающим. Я бы хотел встать перед тобой на колени. Тебе бы это понравилось? Господи, ты невыносим. Понравилось бы, правда ведь? Он закрывает глаза, капитулируя перед волнующим поражением разума. Да. Похоже, это и есть вся поддержка, в которой нуждался его соулмейт, чтобы обрушить на него поток таких красочных откровений, от которых Себастьян становится полностью твердым секунд за пять. Я бы с удовольствием отсосал тебе. И сделал бы это чертовски хорошо. Вобрал бы тебя так глубоко в рот, позволил бы тебе трахать мое горло до боли. Он двигает рукой быстрее, смазка выделяется от захлестнувшего возбуждения и от непрошеных образов, которые его мозг услужливо рисует: не какой-то безликий мужчина, а парень с оленьими глазами и в фирменной феррариевской красной футболке, стоящий на коленях. Ты сейчас трогаешь себя? Я и до этого трогал. Это получше настенной краски, а? Мелкий гад. Ты трогаешь себя? Конечно. Я не могу удержаться, когда представляю, как ты вот так трахаешь мой рот. Я бы кончил прямо в трусы только от того, что сосу твой красивый член. Его сердцебиение учащается, когда он проводит большим пальцем по головке члена; все это ощущается одновременно стремительным и невозможно затянутым. Желто-карие глаза вспыхивают в его сознании с каждым фрикционным движением — дразнящие, бросающие вызов. Он знает, что долго не продержится. Ты близко? Он на пределе с самого начала этого разговора. Справедливости ради, он чувствует, как та же неистовая вибрация с нарастающей силой бьет по струнам их связи, лишь подстегивая его собственную жгучую потребность. Ты сам знаешь, что да. Хорошо. Бьюсь об заклад, ты такой вкусный, малыш. Пожалуйста. Он понятия не имеет, о чем умоляет, знает только, что не может выносить этот жар, бушующий в соул-бонде; все его тело дрожит от предвкушения скорой разрядки. О, ну раз уж ты так вежливо просишь. Я бы позволил тебе кончить мне прямо на лицо. Это накрывает его разом, как взрывоопасный коктейль для всех органов чувств: вкрадчивый голос, фантомное тепло дыхания вокруг головки члена, образы испачканных губ, расплывающихся в улыбке с ямочками, которые выжигаются на внутренней стороне век. Блаженный, неостановимый кайф, достигающий своего апогея, когда хриплые стоны эхом разносятся по пустой гостиной, а горячая белая жидкость покрывает его пальцы. Он чувствует, как вторая волна наслаждения прокатывается по телу восхитительным афтершоком, утопая в потоке сдавленных ругательств, а затем — Самая прекрасная волна безмятежности, которую он когда-либо испытывал. Ты кончил? Да. Это было быстро. Ауч. Это тебе за настенную краску. Мы квиты. Себастьян просто откидывает голову на спинку дивана, глупая улыбка играет на его губах, пока он приходит в себя после оргазма. Я тоже. Я знаю. Это было так круто. Нам стоит почаще исследовать эту тему со связью. Это звучит как ужасная идея, но Себастьян сейчас едва способен сформулировать хоть какую-то вменяемую мысль. Он находит в себе силы встать, с гримасой вытирая руку о испорченные боксеры. Он ищет в ванной мочалку, но в итоге бросает это занятие и решает просто пойти в душ. Если бы ты был здесь, я бы слизал всё прямо с твоих пальцев. Боже, да насколько же ты ненасытный? Может, в следующий раз? На это он точно подписываться не станет. Спокойной ночи. Спокойной ночи, малыш. Сладких снов.

***

Слишком много свободного времени и затяжное чувство постыдного любопытства в конечном итоге возвращают Себастьяна к его дразнящему ноутбуку, прямиком в мрачную воронку Google Scholar. Внимание привлекает одна статья, добавляя новых красок в и без того запутанный клубок замешательства и скептицизма.

Эволюционная теория души: права ли наука или истинная любовь — это действительно просто магия?

Альма А. Нима, доктор философии

Abstract

Эволюционная теория соулмейтов набрала популярность, когда была обнаружена статистически значимая связь между родством душ и мутацией в гене OXTR (Seele, 2007), хотя эти результаты практически не пролили свет на истинный смысл феномена соулмейтов.

Совсем недавно историки проследили происхождение душевных уз до ранних свидетельств о древней магии друидов (Enaid et al, 2019), что поднимает вопрос: может ли чистейшая форма любви, известная человеку, действительно оказаться магией? В этом эссе я буду (…)

Взгляд замыливается, пока он часами смотрит на яркий экран, изучая блоки черных слов на белых страницах, пытаясь разобраться в вещах, которые находятся за пределами его понимания. Это бессмысленно, думает Себастьян. Душевная связь покалывает, но слова застревают на той обманчивой линии, что отделяет мысли от общения. Как тебя зовут? Ты близко? Ты веришь в магию? Себастьян никогда еще не был так близок к тому, чтобы открыть этот ящик Пандоры, но слова… Слова так и не пробиваются сквозь связь, запертые за высоким забором сомнений и нерешительности. Вместо этого — Я здесь. Без лишних вопросов. Без науки или магии. Так проще.

***

Телефонный звонок раздается неожиданно, поток тщательно подобранных оправданий прорывается сквозь белый фоновый шум. И вот так, за время одного пропущенного удара сердца, мечта Себастьяна рушится. Он молчит, занеся большой палец над красной иконкой на экране телефона — нажать на нее обманчиво трудно. Он жалеет, что замешкался. — Для нас было честью работать с тобой, Себастьян, — говорит Маттиа на другом конце провода. Ему хочется чувствовать злость. Обиду. Облегчение. Что-то. Хоть что-нибудь, кроме этого онемения, которое просачивается глубоко в кости, превращая все его тело в пустоту. Что случилось?

***

Я здесь.

***

На следующий день это попадает в новости. И даже его швейцарские горы находятся недостаточно далеко, чтобы он мог сбежать от этого медийного безумия. Только не в золотой век Зум-звонков. Себастьян послушно играет свою роль. По большей части. Разговоры об уходе на пенсию в возрасте тридцати двух лет. (Сарказм так и капает с его языка.) Ле-Ман звучит не так уж плохо. Он скорее умрет, чем пойдет в эксперты на телевидение. Шарль присылает ему текстовое сообщение — три коротких слова, от которых к горлу подступает желчь. Это вызывает у него желание рассмеяться. Это вызывает у него желание целовать Шарля до тех пор, пока не выкачает весь воздух из его легких. > я не понимаю 23:57 Сообщение стоически висит на экране телефона, дразня его; временная метка стареет с каждой минутой. Себастьян наконец-то может дать имя тому онемению, которое сковывает его конечности. Разочарование. Он бы не пожелал этого даже своему худшему сопернику.

***

Я кое-что потерял сегодня. (Без лишних вопросов.) Ты ошибаешься. Это их потеря.

***

Он просыпается вздрогнув, от смутного ощущения слез, пропитавших подушку; его разум терзают несбывшиеся мечты. Конец того, что было. Или, скорее, конец того, что могло бы быть. Это ранит бесконечно сильнее. Будильник на тумбочке показывает 5:00 утра. Я здесь.

***

Это становится рутиной — день за днем, проведенные в тумане неуверенности в себе, который затуманивает мозг Себастьяна. Слезы. Звонки. Интервью. Я здесь. Твич-стримы. Долбаная песня. I love it when you call me señorita. > они не могут так поступить 01:49 (Или какая-то другая вариация.) (Ответы так и не доходят дальше кончиков пальцев Себастьяна.) Иными ночами он просто смотрит на стену гостиной, которую так и не покрасил, запустив руку в нижнее белье, пока сладкий голос шепчет непристойности прямо ему в душу. Забвение — на выдохе сорвавшегося стона. Спокойной ночи, малыш. Сладких снов. А на следующий день все начинается сначала.

***

Кими приезжает еще до Австрии. И Себастьян знает, что они не должны этого делать, но сейчас их тестируют каждый день, да и к тому же через два дня они все равно сядут на один и тот же рейс. Так что они сидят на улице, разделенные всей длиной садового стола, и бутылка пива Себастьяна покрывается испариной под летним солнцем. Кими, должно быть, откопал водку в глубине кухонного шкафа. Он ставит бутылку на стол, словно делая заявление. Они пьют в тишине — в тишине, которая никогда не бывает абсолютной: всегда слышно жужжание деловитых пчел, щебет беззаботных воробьев и плеск алкоголя, медленно пропитывающего их кровь. Себастьян разглядывает клумбу, которую посадил не так давно, — сплошь красные маки и свежая, рыхлая земля. Он не знает, кто будет ухаживать за ней, пока его не будет. В этом-то и штука с красивыми, живыми вещами: ты вкладываешь в них душу, но никаких усилий никогда не бывает достаточно. — Уже знаешь, что собираешься делать? — Кими наконец нарушает молчание. Себастьян вздыхает. На этот раз, поскольку этот вопрос ему задают каждый день, его ответ на удивление лишен сарказма. — Спрячусь здесь и стану фермером. Кими издает пренебрежительный звук, водка плещется в его стакане, пока он делает еще один глоток. — Ты не можешь уйти на пенсию раньше меня. Из-за тебя я чувствую себя старым. Он смеется. Какие еще есть варианты, в самом деле? — Не думаю, что смогу, Кими, — «как ты» остается невысказанным в его усталых словах. — Не думаю, что смогу пойти в команду-середняк, бороться с новичками в самом хвосте пелотона. Вопрос «как тебе это удается?» повисает в мягком шелесте древесных листьев. — Ты слишком много думаешь. В этом Себастьян вынужден уступить. — Я хочу гоняться. Поэтому я гоняюсь, — говорит Кими. — Просто. Себастьян хотел бы, чтобы все было так просто. Детскую логику трудно опровергнуть, но у нее нет шансов против тонкостей достоинства и гордости. Его ноготь впивается в край этикетки на пивной бутылке. Она легко отслаивается от влажного стекла, не оставляя следов. Будто ее там никогда и не было. — Ты и года не продержишься на пенсии, — пожимая плечами, бросает Кими через стол. Что самое досадное — мучительное — Себастьян это знает. Легко устать от бродячего цирка; от плотных графиков и ночных перелетов по всему миру, от удручающе стерильных гостиничных номеров и жизни на нераспакованных чемоданах. В свои самые изнурительные часы Себастьян часто строил планы на все те вещи, которыми он хотел заняться, когда у него наконец появится достаточно времени — когда он наконец станет свободен. Но правда в том, что… Свобода слишком сильно отдает одиночеством. — У меня есть соулмейт, — говорит Себастьян без какой-либо особой причины, просто чтобы заполнить удушающую тишину частью того груза, что давит на его мятущийся разум. Он впервые произносит эти слова вслух. — И это то, что тебя беспокоит, — говорит Кими… спрашивает Кими. Иногда трудно уловить разницу. Себастьяна сбивает с толку скорее то, почему это не беспокоит его сильнее. — Не особо. Не думаю, что это вообще что-то значит. Он просто… есть. — Как звуки птиц и пчел, постоянное присутствие в иллюзии тишины. Если Кими и удивлен, то не показывает этого. — Ты его встречал? — Нет. Он не уверен, что хочет этого. Он не уверен, что готов разрушить эту иллюзию. — Ты веришь в старые истории? — спрашивает Себастьян. — О том, что соулмейты созданы для того, чтобы быть вместе? — И есть что-то глубоко трусливое в том, что для этого вопроса он выбирает именно Кими. Но Кими удивляет его, пожимая одним плечом. — Почему бы и нет? Себастьян просто смотрит на него, застряв где-то между шоком и подозрением. — Вы… вы с Минтту…? Кими качает головой, коротко усмехаясь. — Нет. Нам это не нужно. — Его губы кривятся в улыбке, льдисто-голубые глаза искрятся так, словно он владеет какой-то вселенской истиной. — Вся эта хрень с соулмейтами — для идиотов, которые не могут во всем разобраться без подсказки.