an evolutionary theory of the soul

(2020) На уличном столике из Икеи перед его именным жилым контейнером стоит одинокий стаканчик кофе с именем Себастьяна. Он разительно контрастирует с бутылкой шампанского, которую Шарль только что вылил прямо на ковролин из искусственной травы. Обычный белый бумажный стаканчик с пластиковой крышкой, безоговорочный американо — из тех, что заставили бы любого уважающего себя итальянца содрогнуться от презрения. Губы Себастьяна дергаются в мелком удовлетворении, когда он берет его и поднимает в сторону закрытой двери Маттиа в шутливом тосте. Шарль смеется, его глаза все еще сияют радостью от неожиданного подиума — второго места, которое, должно быть, ощущается как целая пропасть по сравнению с прошлогодним результатом на Ред Булл Ринге. Возможно, Австрия все-таки решила проявить немного милосердия. — Спасибо за это, — говорит Себастьян, делая глоток. Кофе оказывается разочаровывающе водянистым, немного слишком пресным на его вкус. — Пожалуйста, — отвечает Шарль, и вокруг его глаз собираются лучики морщинок от улыбки, скрытой за красной защитной маской. — Ты отлично сегодня справился, — произносит Себастьян, возможно, потому, что ему нравится, как Шарль всегда тушуется под тяжестью лестных слов. Сам Себастьян справился не так чтобы отлично, но он не чувствует по этому поводу ничего, кроме онемения. По крайней мере, он доехал до финиша, чего нельзя сказать о доброй половине пелотона. — Спасибо. — Шарль выглядит нерешительным. — Извини за… — его голос затихает с той самой фирменной робкой интонацией, он опускает голову, пряча взгляд под ресницами. Себастьян отмахивается — ему не нужны новые вечера жалости, — и Шарль тактично меняет тему. — Я правильно угадал? — он указывает на бумажный стаканчик, пока Себастьян делает еще один глоток обжигающего кофе. Не угадал. В нем не хватает как минимум двух ложек сахара, да и Себастьян всегда питал слабость к сливками. Но он не находит в себе сил сказать это Шарлю. Он двигает стаканчик в сторону Шарля, уже заговаривая о гонке — некоторые вещи никогда не меняются, какими бы бессмысленными они ни казались. Он недоволен тем, как ведет себя машина. Баланс полностью нарушен. Шарль снимает маску. Делает глоток из стаканчика Себастьяна, облизывая губы. Соглашается с ним по поводу проблемы с балансом. Возвращает стаканчик. Он подхватывает разговор собственной тирадой о нехватке аэродинамической эффективности и ошеломляющей избыточной поворачиваемости, пока Себастьян снова берет кофе. Его язык рассеянно касается прорези в пластиковой крышке, теплая жидкость просачивается в рот. На этот раз вкус кажется слаще. Может, Шарль все-таки угадал.

***

Австрия возвращает им должок с лихвой и с кислым привкусом воспоминаний о Бразилии. На этот раз они не добираются даже до конца первого круга. В кофе, оставленном для него на столе, теперь как минимум на одну ложку сахара больше и чувствуется смутный намек на карамельный сироп. Он оставляет во рту горькое послевкусие. Себастьян уносит его в свою комнату отдыха и закрывает дверь. Ты злишься. Он не удивлен, что его соулмейт уловил это — мрачное чувство буквально пропитало воздух в комнате. Но что такое злость, если не несчастье, готовящееся к бою? Временная комната гонщика слишком спартанская даже по меркам Себастьяна. Стерильная и удушающая. У меня был дерьмовый день. Мне жаль. У меня тоже был плохой день. Себастьян не знает почему, но он усмехается, нежность накатывает на него совершенно внезапно. Он концентрируется на покалывании в позвоночнике, на успокаивающей вибрации связи. Давай тогда побудем несчастными вместе.

***

После квалификации в Венгрии он оставляет на столе двойной капучино с именем Шарля. Это своего рода белый флаг. Себастьян в хорошем настроении — насколько это вообще возможно в последнее время. Он выдал приличный круг, и Шарль лучезарно улыбается ему под белым брезентовым навесом от солнца. Дождь, который грозился хлынуть весь день, так и не пошел, а слабое сияние заката дарит приятное чувство тепла. День в итоге выдался прекрасный. — Как думаешь, у нас еще есть надежда? — спрашивает Шарль, открывая крышку, чтобы подуть в дымящийся стаканчик. Себастьян лишь жмет плечами. Он не хочет давать никому из них ложных надежд, но ему нравится, как сама эта возможность все еще витает в воздухе. — Я буду скучать по тебе, вообще-то, — бормочет Шарль в свой напиток. — Господи, не говори так, будто я умираю. — Не лучший выбор слов, думает Себастьян, замечая, как Шарль заметно вздрагивает. — Или ухожу на пенсию, или вроде того. — А ты уходишь? На пенсию? — Не знаю, — отвечает он. Есть несколько вариантов. Некоторые из них на самом деле кажутся хорошими перспективами. Здесь действительно прекрасный день. — Не уйду, если смогу этого избежать. Шарль хмыкает и делает глоток капучино, его нос забавно морщится от вкуса. — Слишком сладко, — говорит он, протягивая стаканчик обратно Себастьяну. Тот тоже делает глоток. — Да. — Шарль прав. — Слишком сладко.

***

Это становится чем-тороде ритуала поздними вечерами в гоночные уик-энды. Их маленький уличный столик — единственное место во всем паддоке, где Себастьян чувствует, что может дышать; защитные маски валяются брошенными на столе, пока они дегустируют скромный ассортимент местного кафе. В Сильверстоуне Шарль поливает фальшивое растение в углу остатками шампанского, и Себастьяну кажется, что он чувствует резкое послевкусие шампанского, примешивающееся к их соевому латте (все еще не совсем во вкусе Себастьяна — он предпочитает обычное жирное молоко, сколько бы раз Льюис ни пытался убедить его перейти на растительные альтернативы). В Каталунье он позволяет Шарлю излить душу за шоколадным мокко; их пальцы соприкасаются на бумажном стаканчике, колени прижаты друг к другу под столом, пока жалобы на отказы двигателей и ослабшие ремни безопасности не растворяются в кофейном аромате, оставаясь в прошлом. В Бельгии они находят то, что нравится обоим, или, может, им просто приятно держать в руках что-то теплое после того кошмара, в который превратилась квалификация. — Я не совсем уверен, что не я был тем, кто… как это у вас говорится? — Шарль чешет в затылке с самокритичной усмешкой. — Что-то про короткую соломинку. Себастьян встречается с ним взглядом поверх бумажного стаканчика. — Никто не скажет, что ты вытянул самую короткую соломинку из нас двоих, Шарль, — говорит он притворно-строго, пряча легкую улыбку в уголках губ. Он мог бы обидеться, случись это несколько месяцев назад, но не сейчас. Не тогда, когда на столе в его гостиничном номере лежит контракт с его именем. Шарль отвечает смехом — тем самым, какой у него бывает, когда он думает, что понял шутку, хотя на самом деле нет. Но в последнее время во всем этом колоссальном провале Феррари есть что-то, напоминающее шутку «для своих», так что Себастьян оставляет это без внимания. — Я не смогу выносить это еще четыре года, Себ. Черт — 2024-й! Мне к тому времени будет двадцать семь. — И что? Ты все еще будешь чертовски молод. — Ты понимаешь, о чем я, — фыркает Шарль. — У тебя в двадцать семь уже было четыре чемпионских титула. Себастьян чувствует, как немного краснеет, как всегда, когда кто-то упоминает его титулы. Можно подумать, за шесть лет пора бы уже привыкнуть. — Ну, — он откидывается на спинку стула, вытягивая ноги под столом, не в силах предложить ничего, кроме сочувственной улыбки. — Может, ты и правда вытянул короткую соломинку. Их кофе на вкус — идеальная смесь пряности, сладости и Шарля. И Себастьяна снова застает врасплох непреодолимое желание обнять своего напарника, заверить его, что в конце концов все образуется, и дать кучу других обещаний, которые он не в силах сдержать. необъяснимо — как и многое из того, что делает его напарник, — Шарль убирает свои пальцы от кофейного стаканчика и молча переплетает их с пальцами Себастьяна, а на его щеках расцветает легкий румянец. И только тогда, пока они неловко держатся за руки над столом, Себастьян понимает, насколько он изголодался по тактильности. Насколько в этом странном новом мире, где малейший неосторожный контакт кожи заставляет всех бежать к антисептику, прикосновение Шарля — единственное, чему Себастьян позволяет длиться, единственное, чего он ищет с голодом, не поддающимся никакой логике. Он наслаждается этой странной интимностью, которая рождается из заговорщических улыбок, и думает, не нашел ли он в их совместном кофе бедную альтернативу тем поцелуям, которых он жаждет, но не смеет забрать. Когда-нибудь, возможно. Но пока этого достаточно — беззаботного смеха над общими бедами и кофейных поцелуев под заходящим солнцем.

***

Монца всегда была особенным местом для Себастьяна. Есть что-то в твоей первой победе, что ты никогда по-настоящему не забудешь. И хотя у него не было иллюзий, что он сможет победить здесь снова, он по крайней мере надеялся, что сможет добраться до конца гонки. Вместо этого очередной отказ тормозов приводит к тому, что его последние надежды разлетаются в облаке измельченного пенопласта. После этого его комната отдыха кажется еще более клаустрофобной. Трибуны пусты. Его команда покинула гараж. Одинокое эхо двигателей V6 разносится по безлюдным внутренним улочкам паддока. Ощущение такое, будто где-то опустился занавес. Бритта дает ему несколько указаний по поводу того, что сказать журналистам, поглядывая на него с нервной энергией человека, который ждет, что он взорвется в любую секунду. Вентилятор в углу комнаты гудит слишком громко, никак не разгоняя влажную жару, которая сгущается в их стальных стенах. Он уже подумывает о том, чтобы вообще пропустить медиа-зону, когда чувствует это — разряд, прошивающий позвоночник подобно электрическому току, и непреодолимую панику, от которой его сердце парадоксальным образом начинает бешено колотиться и замирать одновременно. Он пытается сделать долгий, медленный вдох, но кажется, что грудная клетка не двигается. Зрение расплывается по краям, стены комнаты закручиваются, готовые поглотить его. А затем его мир погружается во тьму.

***

— Себ? Он моргает. Внезапный свет режет глаза, мешая разглядеть окружение, и в поле его зрения возникает смутное красно-желтое пятно. — Черт. Себ? Он моргает еще раз, заставляя глаза сфокусироваться. На него смотрит лицо Бритты, искаженное беспокойством, в ореоле люминесцентных ламп на потолке. Он понимает, что лежит на полу. Голова тупо ноет. — Что…? — он пытается подняться, но его останавливает мягкое, но уверенное прикосновение руки к плечу. — Что случилось? — Ты отключился, — говорит Бритта, садясь рядом на корточки. Она как всегда собрана, хоть ее голос и немного дрожит. — Scheiße. Себ, ты меня напугал. Теперь ему удается сесть, и боль в голове постепенно утихает. Он ищет глазами изотоник, который потягивал до этого. — Насколько сильно ты врезался в те барьеры? — спрашивает Бритта, и в ее голосе все еще отчетливо слышна тревога. Несмотря на всю внешнюю серьезность столкновения, когда болид Формулы-1 на полной скорости летит в стену, изнутри это ощущалось не более чем кочкой на дороге. Ничего такого, что могло бы вызвать реальные опасения. — Не так уж сильно. Я в порядке. Скорее всего, это просто истощение и обезвоживание — плотный график сезона дает о себе знать. И все равно Себастьяну неловко из-за этого проявления слабости. — Я отведу тебя в медицинский центр, — предлагает Бритта. Он встает, отряхивая гоночный комбинезон от несуществующей пыли. — В этом нет необходимости, — решительно говорит он, и даже материнское неодобрение Бритты не может его переубедить. — Я в порядке, правда. Она выглядит не особо убежденной, но после стольких лет совместной работы Бритта умеет распознавать проигранную битву. — Ладно. Но ты идешь прямо в отель отдыхать. Я поговорю с Маттиа, чтобы перенести дебрифинг. Он хочет запротестовать — меньше всего ему нужно давать Маттиа новый повод для колких комментариев по поводу его результатов, — но Бритта просто поднимает руку, не допуская дальнейших дискуссий. Что ж, Себастьян тоже умеет распознавать проигранную битву.

***

Лишь гораздо позже, лежа на кровати в отеле и просматривая лучшие моменты гонки, он видит эту аварию. Воздух покидает его легкие, когда он смотрит кадры, на которых красный болид под номером шестнадцать с тошнотворным хрустом врезается в барьер из покрышек в Параболике. И он знает, что аварии в Формуле-1 на экранах телевизоров часто выглядят куда более жестокими, чем изнутри кокпита. Он знает, что существуют миллионы защитных устройств, призванных сделать так, чтобы человек внутри перенес любой удар, словно это мягкое погружение в океан. И все же Себастьян чувствует жуткое сжатие в груди при каждом повторе того, как переднее крыло Шарля разлетается в щепки о барьер. Дрожащими руками он тянется к телефону. < Ты в порядке? 20:31 Объективно Себастьян знает, что да. Он видел кадры, как Шарль выбирается из машины и уходит на своих двоих. И он знает, что плохие новости дошли бы до него гораздо быстрее, случись что-то серьезное. Но он не может расслабиться, пока не видит уведомление. > я в порядке. вышел из медицинского центра как раз вовремя, чтобы увидеть пьера 20:35 Он улыбается телефону, с облегченным вздохом откидывая голову обратно на подушку. < Я рад это слышать. Поздравь Пьера от меня. 20:36 Парни из Фаэнцы снова побеждают в Монце. Разве это не прекрасное зрелище? > обязательно. прости, что пропустил наш сегодняшний кофе. 20:37 Себастьян закусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать улыбку, и на мгновение задумывается, что вообще во всем этом забавного.

***

В конце концов Себастьян решает, что им нужно что-то более существенное, чем кофе, поэтому он разыгрывает карту «больного», чтобы убедить Бритту заказать им лучший ассортимент из Макдоналдса. Возле гостиничного номера Шарля он сталкивается с Сильвией. Заметив пакеты с едой, она качает головой с понимающей улыбкой и придерживает для Себастьяна дверь. — Не задерживай его допоздна, — предупреждает она. — Завтра с утра вы оба едете прямиком в Маранелло. Он кивает в знак благодарности и проходит в комнату, закрывая за собой дверь. Шарль выглядит бледным и измотанным, его волосы растрепаны без привычного геля. Он сидит на кровати под одеялом, откинувшись на подушки. Он делает движение, чтобы подняться, но Себастьян опережает его. — Нет, не вставай. Шарль кивает, снова опираясь на изголовье. — Извини, ко мне приходил врач для дополнительных проверок, — объясняет он, слегка двигаясь в сторону и похлопывая по матрасу рядом с собой. Себастьян нерешительно присаживается на край кровати, лицом к Шарлю. — Я пришел с дарами, — говорит он, протягивая ему пакеты с едой. — Подумал, это поднимет тебе настроение. — Спасибо, — сияет Шарль, принимая еду с той самой заговорщической улыбкой, которую они так часто разделяли в последнее время. — Только Андреа не говори. Себастьян мог бы попасть в зависимость от этой улыбки. Негласный пакт повисает в воздухе; звуки телевизора заполняют тишину, пока Себастьяном овладевает необъяснимое нервное напряжение. Есть так много вещей, которые он хочет сказать, но усталость дня оставляет его косноязычным и беспокойным, заставляя балансировать между тревогой и облегчением, что поселились в его груди. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, покусывая нижнюю губу. Он видит край уродливого фиолетового синяка, выглядывающего из-под ворота слишком большой футболки Шарля. От этого зрелища у него переворачивается все внутри. — Как будто меня переехал автобус, — усмехается Шарль, жуя картошку фри. Себастьяна немного забавляет этот образ. Он уверен, что Шарль только что перенес перегрузки куда более мощные, чем способен выдать любой городской автобус. — Я ничего не помню, — признается Шарль, и усталая улыбка сменяется растерянной гримасой. — Не помню саму аварию. В один момент я пытался удержать машину, в следующий — уже в стене. Думаю, я отключился на секунду. Неприятное чувство в груди Себастьяна усиливается, а пугающее ощущение бессилия, преследовавшее его весь день, наконец достигает пика. Будь он на месте Шарля в той машине, он был бы в ярости — он и есть в ярости из-за того безразличия, с которым все закрывают глаза на то, что это корыто на колесах может их убить. Но Шарль выглядит почти пристыженным. — Это не твоя вина, — заверяет его Себастьян. Шарль усмехается. — Я разбился в одиночку, Себ. — Трудно вести честный бой, когда тебе приходится бороться с самой машиной. Шарль вздыхает, и слабая улыбка на его губах становится горькой. На экране телевизора Пьер улыбается под дождем из разноцветного конфетти, его лицо блестит от шампанского и освежающего сияния триумфа. — Я завидую ему, самую малость, — говорит Шарль. — Он мой лучший друг, а я ему завидую. Это делает меня ужасным человеком? Что-то в грустном блеске глаз Шарля делает его моложе; его хрупкая фигура словно теряется под безразмерной футболкой и тяжелым белым покрывалом. — Я хотел, чтобы Монца длилась вечно. — На этот раз признание Шарля полностью лишено его привычной, отрепетированной для прессы скромности. — Я хотел, чтобы Монца принадлежала только мне. Себастьян не знает, что сказать. Когда-то он тоже думал, что Монца принадлежит ему. Но на самом деле — нет. Никогда. Потому что Монца пульсирует как огромное, бьющееся красное сердце, и поэтому она изначально не могла принадлежать Себастьяну. Точно так же, как она не принадлежит сейчас Пьеру, но он не посмеет сказать ему об этом. — Это не делает тебя плохим человеком, Шарль. Потому что если это так, то кто тогда сам Себастьян? Тишина снова сгущается вокруг них, но на этот раз она теплая и уютная, а усталый, благодарный блеск в глазах Шарля — единственное подтверждение, в котором он нуждается. Он таскает картофелину фри и макает ее в свое шоколадное мороженое, посмеиваясь над тем, как Шарль морщится от такого сочетания. — Ты и твоя странная еда, — смеется Шарль, и Себастьян опускает голову, чувствуя себя непривычно робко под взглядом напарника. Когда он снова поднимает глаза, Шарль пристально смотрит на него. — Мне будет не хватать этого в следующем году, — тихо говорит Шарль, и в его мягком тоне сквозит безнадежность, которая задевает струны в сердце Себастьяна. Это притяжение настолько сильное, что он не смог бы сбежать, даже если бы захотел. Он не помнит, как это произошло, но расстояние между ними исчезло, словно они неосознанно пододвигались ближе друг к другу с самой той минуты, как он вошел в комнату. Матрас прогибается под их весом, и глаза Шарля расширяются, когда их носы почти соприкасаются. Красная картонная коробочка падает с кровати, и картошка фри рассыпается по полу, как палочки в игре Микадо. — Скажи мне остановиться, — шепчет Себастьян — то ли прося об этом Шарля, то ли взывая к остаткам собственного разума, он и сам не знает. Ни один из них не слушает. Шарль преодолевает последние разделяющие их сантиметры, касаясь губ Себастьяна — мягко, но решительно. В этом поцелуе нет ничего робкого. Напротив, в нем чувствуется уверенность, копившаяся месяцами — годами. История, сотканная из скромных улыбок, борьбы на трассе и глубокого взаимного понимания, выкованного в темных, слепых зонах, куда не долетает свет прожекторов. Губы Шарля двигаются под его собственными, горячие, дышащие, неостановимые. С лихорадочной неуклюжестью он забирается к Себастьяну на колени; одеяло путается между ними, пока они цепляются друг за друга, и Шарль обхватывает его бедра коленями. Поцелуй становится более требовательным, когда к обоим постепенно приходит осознание: они оба зависли на хрупкой грани между грезой и реальностью. Шарль грубо втягивает его нижнюю губу, солоноватый вкус фастфуда остается на языке, резкий и вызывающий привыкание. Пальцы Себастьяна живут собственной жизнью, оглаживая кожу Шарля, изучая каждую веснушку и впадинку, навсегда запечатлевая их в своем сердце. Шарль вздрагивает, когда пальцы Себастьяна задевают его ключицу. — Эй, — шепчет он, обхватывая лицо Шарля ладонями, чтобы немного отстранить его. Он рассматривает его припухшие губы, растрепанные волосы и фиолетовый синяк, который резко контрастирует с бледной кожей на ключице. — Тебе нужно поберечь себя. — Нет. Я так долго этого хотел. — Шарль отчаянно целует его в промежутках между шепотом. — Так долго, Себ. — Словно он может задохнуться, если они не будут делить одно дыхание на двоих. — Ты даже не представляешь. Его глаза лихорадочно блестят, и Себастьян чувствует, как этот зеленый свет светит прямо ему в душу. — Не представляешь. — Мы здесь, сейчас, — заверяет его Себастьян, пока его пальцы очерчивают острую линию скулы Шарля. — Мы здесь. Лицо Шарля ложится в его ладони так, словно оно всегда должно было там находиться. И это пугающее чувство — знать, что тебе доверили привилегию держать в руках что-то столь драгоценное. И еще страшнее от того, что он больше никогда не захочет это отпустить. — У нас впереди вся вечность.