an evolutionary theory of the soul

(2020) Себастьян снова чувствует себя подростком. Что, пожалуй, не совсем точно, поскольку его настоящие подростковые годы были куда больше наполнены адреналином от скоростных картов, нежели романтическими авантюрами. И тем не менее — метафорическим подростком. А еще Себастьян наполовину уверен, что Шарль — маленький демон: с какой легкостью тот в мгновение ока превращается из своего привычного милого образа в невыносимо возбужденного. Что, честно говоря, совсем не помогает Себастьяну сохранять холодную голову (не то чтобы он горел желанием на это жаловаться). Дело в том, что у Себастьяна точно была веская причина прийти в комнату Шарля. Как минимум — вполне законный, уважительный повод. Но он забывает о нем в ту же долю секунды, когда Шарль прижимает его к стене, основательно целуя и параллельно быстро избавляя их обоих от штанов и нижнего белья. Дыхание перехватывает в горле, легкие сжимаются от силы сдавленного стона, когда Шарль обхватывает ладонью оба их члена сразу, игриво прикусывая влажную от слюны губу Себастьяна. — Ты так хорошо выглядишь в таком виде, — низким, чувственным голосом произносит Шарль. Абсолютный, сущий демон. Себастьян стремительно меняет их местами — робкая попытка вернуть контроль над ситуацией. Он прижимает Шарля к стене, наслаждаясь похотливым стоном, который вырывается у того от неожиданного маневра. — Ты такой дразнила, — рычит он Шарлю в ухо, втягивая его мочку в рот. В ответ Шарль ускоряет движение руки. Кажется, их нынешнее положение нравится ему еще больше: он использует стену как опору, чтобы теснее прижиматься к телу Себастьяна, усиливая невыносимо сладкое трение скользящих друг о друга членов. Любое подобие контроля, которое еще могло оставаться у Себастьяна, вылетает в трубу, когда Шарль проводит языком по его шее, слегка прикусывая ключицу. Боже, это так чертовски хорошо. Он громко стонет и кожей шеи чувствует, как на губах Шарля расплывается ухмылка. Себастьяну стало бы почти неловко, если бы он не заметил, как в ответ из члена Шарля брызнула смазка. Он долго не продержится. Он знает, что у него нет ни единого шанса, когда Шарль смотрит на него своими порозовевшими щеками и затуманенными от похоти и благоговения глазами, умудряясь при этом взирать на Себастьяна так, словно тот подарил ему луну с неба, но уже в совершенно ином смысле. Это заставляет что-то дикое и первобытное подняться в самой его глубине, и требуется лишь пара ловких движений запястья и вовремя сделанный укус в плечо, чтобы он мощно толкнулся в кулак Шарля, заливая их члены спермой. Он позволяет оргазму накрыть себя; волна удовольствия выходит невероятно горячей и — если честно. Неуклюжий дроч не должен быть настолько чертовски хорош. Шарль выпускает его член, утыкаясь лицом в ложбинку между его шеей и плечом, и Себастьян чувствует, как тот тихо скулит, прижимаясь к его коже. Ноги младшего почти отрываются от земли, пока он трется о Себастьяна, все еще ища разрядки. Он, должно быть, близко — его движения становятся все более лихорадочными, и Себастьян меняет руку Шарля на свою, причем скольжение дается легко благодаря обилию его же собственной спермы. — Черт, Себ, — вскрикивает Шарль, опасно запрокидывая голову к стене. Себастьян удваивает усилия, оглаживая большим пальцем головку, что вызывает у Шарля громкое шипение. — Ты такой горячий, — тяжело дыша, произносит он в открытую шею Шарля. — Ты так чертовски хорошо выглядишь, весь покрытый моей кончиной. И это правда — весь раскрасневшийся, растрепанный, тяжело дышащий и умоляющий. Но, если честно, Себастьян сам не верит, что действительно произнес это вслух. И подумать только, ведь он пришел сюда по абсолютно невинному делу. — Что это было? — выдыхает Шарль, цепляясь за его шею. — Что ты хотел… мне сказать, — его ногти впиваются в кожу на спине Себастьяна, — раньше? Он вдобавок ко всему еще и мысли читает, не иначе. Себастьян ускоряет темп, чувствуя, как все тело Шарля дрожит в его руках, его глаза закрываются, а губы приоткрываются в какой-то богохульной молитве. И надо же было Себастьяну именно сейчас вспомнить, что он хотел сказать Шарлю, но он вспоминает. И раз уж Шарль сам спросил, то — — Я подписываю контракт с Астон Мартин, — произносит он, запыхавшись от усилий, удерживая Шарля на весу и одновременно доводя его до оргазма. Шарль резко втягивает воздух, их глаза встречаются на короткое, ошеломленное мгновение, а затем его член вздрагивает в руке Себастьяна, и он кончает, брызгая прямо на футболку Себастьяна и на эмблему cavallino rampante у него на груди. В нахлынувшем послевкусии Шарль буквально тает в его объятиях, пока Себастьян свободной рукой успокаивающе поглаживает его по спине. Себастьян чувствует, как в груди Шарля зарождается смешок, и младший наконец поднимает на него глаза — взъерошенный и выглядящий потрясающе хорошо оттраханным. — Господи, у тебя ужасное чувство момента, — говорит Шарль, томно целуя Себастьяна в перерывах между смехом. От этого сердце Себастьяна наполняется безудержной радостью. Он трется своим носом о его нос, и они оба глупо улыбаются друг другу. — Значит, Астон Мартин? — произносит Шарль чуть позже в крошечное пространство между ними. — Да, — кивает он. — Значит, все готово на 2021-й? — И дальше. — Себастьян никак не может сдержать самодовольную ухмылку. — И дальше? — Шарль вопросительно выгибает брови. Себастьян кивает, и перспектива нового вызова заставляет его чувствовать себя на десять лет моложе. — Хорошо, — улыбается Шарль, и в его глазах вспыхивает что-то необъяснимое. А затем — его невыносимо идеальный, умопомрачительно сексуальный, восхитительно ненасытный маленький демон — поднимает руку Себастьяна и берет два его пальца в рот, слизывая остатки кончины так, что член Себастьяна снова воображает, будто ему двадцать. — Очень хорошо, — повторяет Шарль, выпуская его пальцы изо рта. — Потому что ты понадобишься мне рядом еще на многие годы вперед.

***

— Так значит, он твой соулмейт? Себастьян — уже совсем не фигурально — давится пластиковой трубочкой от своей бутылки; вода пошла не в то горло, превращая его в брызгающую и кашляющую катастрофу. Бритта же, напротив, выглядит совершенно невозмутимой перед лицом того хаоса, который вызвал ее вопрос. — Что?! — удается выдавить ему сквозь кашель. Она лишь закатывает глаза. — Пожалуйста. Не думай, будто я не вижу, как вы двое постоянно где-то тайно ошиваетесь вместе, — Бритта бросает на него многозначительный взгляд. — И это не твоя футболка. Он смотрит на феррариевскую футболку, которая на нем надета, — чуть длинноватая и слишком тесная в талии. Он побежденно вздыхает. — Кто-нибудь еще знает? Он напрягается от тревоги. Все только начинается, а отношения с другим гонщиком — не та вещь, которую стоит афишировать в паддоке. — Узнают, если вы не начнете быть осторожнее, — Бритта искренне улыбается ему. — Но пока твой секрет в безопасности со мной. Он не знает, что бы делал без Бритты. — Так все-таки, — снова спрашивает она, — он твой соулмейт? Не то чтобы эта мысль не приходила Себастьяну в голову — пришла, причем в ту самую секунду, когда он слишком долго залип на улыбку Шарля с ямочками и понял, что его влюбленность никуда в ближайшее время не денется. Это не было совсем уж невозможным. Разумеется, он понимает, что его соулмейтом может оказаться буквально кто угодно в мире, да и Шарль подходит по возрасту. Но эта идея всегда казалась слишком сложной — слишком заманчивой, — и поэтому Себастьян отмахивался от нее как от сентиментальных иллюзий, задвигая поглубже в подсознание. Если в чем он и мог быть уверен, так это в том, что вселенная редко сдает карты в его пользу. — Нет, не он. Скорее всего. Бритта хмурится, отчего у Себастьяна внутри все переворачивается от чувства вины. — Пожалуйста, будь осторожен, Себ, — предупреждает она. И Себастьян знал, что эта штука между ним и Шарлем не будет простой, даже без учета всех остальных нюансов. Но он был как-то не готов чувствовать себя злодеем в этой истории. — Просто не обнадеживай его зря.

***

Все мысли о соулмейте быстро забываются, все чашки кофе меняются на украденные поцелуи за шаткими дверями моторхоумов. Россия становится последним гвоздем в его гроб: все более отчаянные попытки Себастьяна вытащить машину в третий сегмент квалификации заканчиваются прямо в стене. Он убирает обломки, подбирая разбросанные по асфальту куски красного углепластика, словно это может стереть все воспоминания о жестоком сезоне. Красно-черный моторхоум Феррари, который они использовали на европейских этапах, сменился футуристичным серым зданием, но Шарль все равно тащит его через задние коридоры, вверх по служебной лестнице и сквозь пожарную дверь — наружу, в прохладный сочинский воздух. — Как ты находишь такие места? — изумляется Себастьян, оглядывая автодром и панораму постмодернистских зданий с колесом обозрения, возвышающимся в отдалении. Шарль улыбается, почти загадочно. — Где-нибудь всегда найдется крыша. Они садятся на одинокую металлическую скамейку рядом с пепельницей, переполненной окурками. — Прости, что испортил тебе круг, — говорит он, поскольку мысль о Шарле, который чудом разминулся с его замершей Феррари и избежал жуткого столкновения в считанных дюймах, не дает ему покоя. Шарль обнимает его за спину, устраивая голову у него на плече. — Даже не смей переживать об этом, — шепчет он Себастьяну в шею, оставляя мягкий поцелуй чуть ниже челюсти. — Напугал ты меня, конечно, знатно. Уже поздно, и в холодном синем небе загораются первые звезды, а растущая луна сверху улыбается им. — Ты хотел что-то сказать мне, — напоминает Себастьян. Шарль казался странно взволнованным, пока вел их сюда, эта нервная энергия отчетливо ощущалась во всем его облике. Шарль колеблется, его взгляд теряется в далеком мерцании звезд, за миллионы световых лет отсюда, во вселенной. — Ты веришь в судьбу? — спрашивает Шарль. Вопрос кажется столь же случайным, как и узор созвездий на небосводе. — Что? — он усмехается такой странности, но сердце пропускает удар — вопрос бьет слишком близко к цели. Шарль делает глубокий вдох. — Ты когда-нибудь думал, что, может быть, все происходит не просто так? Он смотрит на Себастьяна широкими, горящими глазами, словно вся его жизнь зависит от ответа Себастьяна. Тот неловко переминается на холодном металлическом сиденье. — Я не верю в судьбу, — отрезает Себастьян. — Не думаю, что наши истории уже где-то записаны или вроде того. — Он замечает, как Шарль хмурится, поэтому улыбается, чтобы разрядить обстановку. — И где бы тогда было веселье? Шарль вздыхает и отводит взгляд, хмурясь; что бы он ни собирался сказать, это явно потерялось в отголосках полученного ответа. Себастьян изучает его профиль, омытый прохладным, призрачным светом сумерек, и расстояние между ними вдруг кажется необъятным, словно чужие галактики. — О чем это все, Шарль? — тихо спрашивает он, нащупывая руку Шарля и переплетая их пальцы. Шарль отвечает собственным вопросом, глядя прямо ему в глаза. — Кто мы друг другу? Это сложный вопрос; та легкость, с которой они скатились к секретности и свиданиям тайком, оставила слишком много недосказанного между ними. И Себастьян прекрасно понимает, кем им быть не положено — ни как напарникам, ни как гонщикам Формулы-1, пока нефтяные деньги и предрассудки старого мира правят миром автоспорта. То, что происходит между ним и Шарлем, — опасно. Это безрассудно. И упоительно. И это ощущается как всё, чего Себастьян когда-либо желал. — Кем ты хочешь, чтобы мы были? — спрашивает он, и неуверенность с надеждой смешиваются в один взрывоопасный коктейль. Он достаточно часто видел Шарля перед гонками, чтобы распознать его боевой настрой — чистая решимость сияет в его глазах, когда он пристально смотрит на Себастьяна, а голос дрожит от эмоций. — Я просто хочу, чтобы мы были вместе. И в этот момент Себастьян без тени сомнения понимает, что готов пойти ради Шарля на войну, готов сражаться на его стороне и воевать со всей долбаной вселенной, если потребуется. Он мягко сжимает руку Шарля — неписаное обещание в его хватке. — Я тоже этого хочу.

***

Нюрбургринг заливает дождем в истинно немецких традициях, из-за чего Себастьяну трудно воскресить в памяти более солнечные воспоминания о 2013 годе — том единственном счастливом сбое в его череде неудач на домашней трассе. Шарль ходит по паддоку, укутанный во все элементы командной экипировки, какие у него только есть; его глаза едва видны в узкую щель между вязаной шапкой и защитной маской. Себастьян посмеивается над его видом — сам-то он куда привычнее к холодам. Шарль придвигается к нему ближе, ища тепла и пользуясь относительным уединением под навесом за двумя моторхоумами. — Как ты не замерзаешь? — спрашивает Шарль сквозь стиснутые зубы, почти уткнувшись лицом в дутый воротник куртки. Его дыхание вырывается облачком пара, когда он сдвигает маску, и Себастьян не может удержаться от того, чтобы запечатлеть короткий поцелуй на кончике его покрасневшего носа, растирая ледяные ладони Шарля между своими. — Я привык, — говорит он. Ему нравится холод; он напоминает о местах, где он вырос, не так уж далеко от Нюрбурга. — Это дом. — Скажи мне что-нибудь по-немецки, — просит Шарль с улыбкой, застенчиво глядя вниз. Это немного удивляет Себастьяна. — Зачем? — Мне нравится, когда ты говоришь по-немецки, — признается Шарль, и его щеки приобретают еще более густой оттенок красного, который никак не связан с холодным воздухом. — Ладно, — усмехается он, копаясь в памяти в поисках подходящей фразы. — Du hast schöne Augen. Шарль закатывает глаза, краснея еще ярче. — Ты эту уже использовал. Интересно, знал ли Шарль тогда, во время того дурацкого челленджа, как нервно затрепетало сердце Себастьяна, когда он впервые произнес ему эти слова? — Но ведь сработало же? — Он отвечает на ухмылку Шарля. — Бьюсь об заклад, ты даже не помнишь ни одной фразы из тех, что я тебе учил. Шарль фыркает — его всегда так легко раззадорить. — Я знаю кое-что по-немецки. — Да неужели? — подначивает он. Пикировки даются им легко — его излюбленный защитный механизм против неловкой искренности Шарля. Который почти никогда не срабатывает. — Ich liebe dich, — произносит Шарль со всей серьезностью и чувством, обезоруживающе нежно. — А. — Его сердце делает кувырок в груди, а неконтролируемая улыбка прочно обосновывается на лице. — Эту ты тоже уже использовал. И это странная штука — влюбленность. Тебя заставляют верить, будто все будет состоять из фейерверков и громких признаний, но в итоге ты понимаешь, что любовь похожа на старого друга, который заходит без предупреждения, проскальзывает в твое сердце и устраивается там как дома. Шарль кокетливо смотрит из-под ресниц, и Себастьяну просто хочется целовать его до тех пор, пока его обветренные губы снова не станут теплыми. Но они все еще посреди паддока, как бы ни были скрыты от посторонних глаз, поэтому он возвращается к подтруниванию. — Я почти уверен, что ты даже не знал, что это значит. Шарль обиженно выдыхает, в шутку пихая его в руку. — Эй, ты невыносим! Я тебя ненавижу. — Вот видишь, нет. Это означает совсем не это, — говорит Себастьян, прикусывая язык, чтобы не рассмеяться в голос, за что получает еще один слабый тычок в руку. Любовь — и впрямь странная штука. — Не переживай, любовь моя. Я куплю тебе немецкий словарь.

***

Свободные заезды отменены, и пятница проходит за изучением данных симулятора и гоночных сценариев, пока угрожающие серые тучи висят над уик-эндом как дурное предзнаменование. Сильвия подходит к нему в перерыве между командными брифингами; её голос приглушен, словно она делится важным секретом. — Мы готовим небольшое видео к дню рождения Шарля на следующей неделе, — говорит она, — было бы здорово, если бы ты сказал пару слов. Это застает Себастьяна врасплох: он совершенно упустил дату из виду. На самом деле, он почти уверен, что изначально вообще не знал, когда у Шарля день рождения. Сам Шарль уж точно ничего такого не упоминал. — Да, конечно, — отвечает он, пытаясь звучать непринужденно, но терпит сокрушительный провал. — А когда у него день рождения? — Шестнадцатого. От этого Себастьян застывает как вкопанный; совпадение слишком очевидное, чтобы его игнорировать. — Мы снимаем сегодня чуть позже, — продолжает Сильвия, ничего не подозревая. — Я передам ребятам, что ты в деле. — Конечно, — слабо отвечает он, пока она машет на прощание, подмигивает и скрывается за раздвижными дверями моторхоума. Он чувствует, как кровь стучит в висках, а в затылке начинает зарождаться головная боль. 16 октября — день рождения его соулмейта. День рождения Шарля. Себастьяна сейчас стошнит. Он чувствует, как в основании шеи нарастает покалывание, словно сама душевная связь осознала открытие Себастьяна, проявляясь впервые за несколько месяцев. Он вспоминает все те разы, когда отмахивался от этого чувства, даже когда оно стало постоянным спутником в его жизни, намеренно игнорируя то, что оно могло означать. Что его соулмейт где-то рядом. Что они встретились. Но все дошло до точки абсолютной, неопровержимой очевидности. Он встретил своего соулмейта. Он влюбился в своего соулмейта. И он, блять, понятия об этом не имел. Его бросает в холодный пот, тошнота подступает к горлу, когда возвращается то самое навязчивое чувство вины из глубины сознания. Хотя это, возможно, не совсем правда. Где-то в самых потаенных уголках своего мозга он знал. Он вспоминает то, как его всегда необъяснимо тянуло к Шарлю, все те случаи, когда его соулмейт казался слишком уж осведомленным, все те разы, когда его разум подсознательно сливал Шарля и соулмейта в одно целое. Так много мелких улик, которые он сознательно игнорировал, словно элементы пазла, ждущие, пока их соберут, и задвинутые на самое дно коробки. И теперь, оглядываясь назад, трудно точно определить, когда именно он впервые начал различать картину, которую они должны были составить. Может, он понял это в Монце, когда прочувствовал каждую секунду паники в той аварии перед тем, как отключиться, слишком напуганный, чтобы задумываться о последствиях. Может, он понял это на той крыше в Сочи, отчаянно цепляясь за Шарля, своего Шарля — свой собственный выбор. Надеясь, что они значат чуть больше, чем прихоть какой-то старой сказки. Надеясь, что они значат чуть больше, чем судьба. Может, правда в том, что Себастьян инстинктивно знал это с самого начала. Он просто был не готов признаться.

***

Он не может сосредоточиться ни на едином слове из тех, что говорит Маттиа. Его глаза прикованы к Шарлю, сидящему на другом конце конференц-стола. Голова теперь раскалывается всерьез, и Себастьян не уверен, какая часть этой боли вызвана разбушевавшейся мигренью, а какая — натяжением душевной связи, которая непрестанно вибрирует в позвоночнике. Он лихорадочно спорил сам с собой, что делать, пытаясь рассуждать рационально, но чувство тревоги, закипающее в груди, становится все труднее игнорировать, пока секунды тянутся мучительно медленно. Впервые с того злополучного дня в Австрии канал связи между ними открывается. Он погружается в гудящий омут соул-бонда, где его встречает самое теплое чувство. Привет. Он видит, как Шарль вздрагивает от неожиданности, ерзает на стуле и начинает пристально изучать пол. Привет. Себастьян делает глубокий вдох, не зная, как двигаться дальше. Все его существо зудит от желания сказать что-то, дать Шарлю понять, что он все знает, но нужные слова никак не формулируются в голове. Мы давно не разговаривали. Прости. Я был занят. Он чувствует легкий укол вины, просачивающийся через связь, пока наблюдает, как Шарль нервно покусывает нижнюю губу, перебирая пальцами на коленях. Возможно, это была плохая идея. Я не вовремя? Немного. Я не могу сейчас говорить. Он видит нерешительность, промелькнувшую в глазах Шарля. У тебя все в порядке? Ты кажешься немного взвинченным. Интересно, пробивается ли его собственное беспокойство через связь, чувствует ли Шарль, насколько Себастьян разрывается изнутри — ладони под столом взмокли, колени дрожат от предвкушения. Я в порядке. Извини, я оставлю тебя в покое. Подожди. Я могу оставить связь открытой, если хочешь. Если это поможет. Мне это всегда помогает. Знакомая волна нежности накатывает через соул-бонд — его собственные это чувства или Шарля, он уже не вполне понимает. Но продолжать этот фарс внезапно становится слишком невыносимо. Спасибо, Шарль. Да, без проблем. Момент осознания словно происходит в замедленной съемке. Плечи Шарля напрягаются. Его костяшки пальцев белеют. Весь мир, кажется, замирает на десятую долю секунды. Связь обрывается, когда Шарль резко вскидывает голову — испуганный, с широко распахнутыми глазами. Покалывание разливается по всему телу Себастьяна, когда Шарль встречается с ним взглядом через стол. Никаких колебаний. Только вина, безошибочно читаемая в зеленых глазах. Душевная связь хранит зловещее молчание.