an evolutionary theory of the soul

(2020) Командный брифинг тянется бесконечно: они с Шарлем просто неотрывно смотрят друг на друга, и Себастьян впервые проклинает отсутствие чужих мыслей в своей голове, отчаянно желая узнать, о чем думает Шарль. Его разум раз за разом прокручивает все те, казалось бы, бессмысленные взаимодействия, которые происходили у него с соулмейтом раньше — когда он и не подозревал, что они стояли в одной комнате, а порой и сидели за этим самым столом. Он чувствует, как всё его тело дрожит от волны жара, которая поднимается из глубин связи и словно поглощает их и все разделяющее их пространство. Удивительно, как они еще не вспыхнули на месте. Когда собрание заканчивается, они оба задерживаются. Шарль безмолвно следует за ним, когда Себастьян выходит из конференц-зала, рассеянно прощаясь с остальными членами команды. Он останавливается, добравшись до пустого коридора, и с чувством дурного предчувствия понимает, что это то же самое место, где они оказались после Бразилии, — неизменное поле битвы в их передвижной штаб-квартире. — Ну… — Голос застревает в горле, сиплый и сдавленный. — Себ… — произносит Шарль, и его штормовые зеленые глаза горят мольбой, которую Себастьян не совсем понимает. — Ты мой соулмейт, — говорит он. Это звучит окончательно, словно произнесенные вслух слова делают это неоспоримым фактом. Он изучает реакцию Шарля — поникшие плечи, оборонительную позу, когда тот слегка опирается на стену, почти незаметный кивок. — Ты уже знал это, — Себастьян подтверждает свои подозрения. Шарль снова кивает, на этот раз более открыто. Он приподнимает подбородок, почти вызывающе. Тишина тяжелым грузом повисает между ними, наполненная всем тем, о чем Шарль молчит. — Почему ты мне не сказал? — тихо спрашивает Себастьян. Он хочет понять, но противоречивые эмоции затуманивают разум; атмосфера в тускло освещенном коридоре заряжена предвестием бури. Его большой палец касается мягкой кожи на щеке Шарля — такой знакомой для его ладони, — пытаясь найти в этом интимном жесте ответы, в которых он так отчаянно нуждается. — Я хотел сказать тебе, — шепотом произносит Шарль. — Я просто… — он запинается, нервно закусывая губу. — Я не хотел тебя спугнуть. Он физически ощущает их перепутанные эмоции в той пылающей волне жара, что окружает их, — замешательство, страх и сожаление яростно дергают за струны связи. — Как давно ты знаешь? Шарль слегка вздрагивает, его взгляд намертво приковывается к полу. — Шарль, посмотри на меня, — мягко просит он, пока Шарль наконец не подчиняется, и на его лице отчетливо видна внутренняя борьба. — Как давно ты знаешь? — С Монако. Себастьян хмурится, пытаясь вспомнить гонку в Монако. Прошло так много времени с тех пор, как они были там в последний раз, что он не может придумать ничего, что могло бы натолкнуть на это осознание. — Монако? Это было в прошлом году, я не помню… Шарль снова вздрагивает, и трещина между ними разрастается, как отлив перед цунами. — Монако, 2017-й, — говорит Шарль. — Ты победил, а я был там и смотрел на тебя на подиуме. Ну… да. Теперь он вспоминает. Тогда он подумал, что его соулмейт — Шарль — злится на него. Он помнит тот короткий разговор, который у них состоялся, пока он был весь облит шампанским, и последовавшую за этим сбивающую с толку тишину. Эта знаменательная волна обрушивается на Себастьяна со всей силой. — Ты знал три года? — спрашивает он, не веря собственным ушам. Три года назад они едва знали друг друга. Три года назад Шарль был просто еще одним лицом в толпе людей, одетых в красное. Три года назад Себастьян боролся за чемпионский титул. Три года кажутся, блять, целой жизнью. — Ты знал три года и ничего не говорил? Себастьян упирается спиной в противоположную стену и понимает, что все это время медленно отстранялся от Шарля; пропасть между ними кажется гораздо шире, чем пространство этого узкого коридора. — Я не знал, как тебе сказать. Я пытался, но… — Шарль разочарованно вздыхает. — Мне жаль. Все не должно было быть так. — А как тогда? — огрызается он. — Скажи мне, Шарль, как, черт возьми, все должно было быть? Когда ты собирался мне сказать? Или ты просто решил, что я не заслуживаю знать? Его обида, кажется, подпитывает пузырь жара вокруг них до такой степени, что становится трудно дышать; стены моторхоума словно сдавливают их со всех сторон. — Три года, — он качает головой. — Невероятно. Смотреть на боль, отразившуюся на лице Шарля, почти невыносимо. — Прости меня, Себ. — Шарль тянется к его руке, его прикосновение обжигает кожу. — Я не могу так. — Себастьян резко отдергивает руку, и он не пропускает муку во взгляде Шарля. — Извини, Шарль. Но мне… — он отступает прочь, выходя из зоны его досягаемости и направляясь дальше по коридору. — Мне нужно время подумать. — Мы можем поговорить позже? — спрашивает Шарль совсем тихим голосом, и в его глазах теплится последний маяк надежды. И это разбивает Себастьяну сердце, но всего этого слишком много и все это слишком внезапно. Себастьян качает головой. — Мне нужно побыть одному. Он уже почти доходит до конца коридора, когда до него доносится дрожащий голос Шарля, сочащийся горьким ядом обиды: — Хочешь знать, почему я не говорил тебе? — Он резко оборачивается и натыкается на стальной взгляд Шарля. От этого по спине пробегает мороз. — Потому что я знал, что так и будет. — Что это значит? Шарль идет к нему, его лицо краснеет от усилий сдержать слезы. — Я знал, что в ту самую секунду, когда ты поймешь, что я твой соулмейт, ты просто сбежишь, — бросает он, как раненый зверь. Это вызывает у Себастьяна иррациональный гнев, его ноздри раздуваются от вопиющей несправедливости. — Это было не твое решение, — рычит он в ответ. — Да пошло оно, — кричит Шарль, отчаянные слезы катятся по его щекам. — Скажи мне, что ты не убегаешь. Пожалуйста, Себастьян. Он видит каждую истончившуюся нить доверия, едва удерживающую их вместе, — ту самую связь, разрывать которую невыносимо больно. И он знает, что Шарль прав — в каком-то смысле, и от этого только хуже. Ему нужно уйти, пока все не оборвалось окончательно, оставив зияющую рану в душе. — Это было не твое решение, — повторяет он снова, на этот раз тихо, чувствуя, как разочарование оседает в груди, и поворачивается на каблуках. Рассеянный свет, льющийся сквозь плексигласовое окно, манит его обещанием пригодного для дыхания воздуха, и на этот раз он не оглядывается. — Прощай, Шарль.

***

Он едет. Мир теряет четкость, кажущуюся статичной при ровном ускорении. Асфальт становится жидким под колесами его арендованной машины, плавно сливаясь с темно-зелеными тенями придорожного кустарника и мутной индиговой синевой ночного неба. Возникает ощущение, будто весь его мир превратился в один гигантский темный холст, испещренный правильными полосами белой дорожной разметки, светящейся в лучах фар. Шея затекла от силы, с которой он сжимает руль, а фокус внимания упрямо продолжает смещаться на капли дождя, облепившие лобовое стекло. Голова раскалывается от усилий удержаться на плаву в потоке мыслей, проносящихся в сознании. Он пытается концентрироваться исключительно на точке схода дороги впереди, но в слабом мерцании звезд ему упорно видятся янтарные крапинки умоляющих глаз Шарля; в размеренном ритме дождя, бьющего по капоту машины, ему слышится жалобное обвинение Шарля. Ты убегаешь. Уже поздно, и Себастьян чувствует себя совершенно измотанным, когда наконец останавливается. Звук шуршащего гравия громким эхом разносится по тихому кварталу, когда он заезжает на подъездную дорожку, и фары освещают двухэтажный дом. Он проскальзывает внутрь бесшумно, медленно поворачивая ключ в дверном замке, замирая при мягком щелчке и пытаясь прислушаться к звукам через приоткрытую дверь. Во всем доме темно, силуэты знакомой мебели скрыты в тенях стен цвета индиго. Стоит ему закрыть за собой дверь, как он слышит торопливые, прыгающие шаги и внутренне готовится к неминуемому штурму. Он приседает на корточки, когда массивный зверь прыгает ему на плечи, оставляя на лице лужу слюней. — Hallo, — смеется он, чеша за ухом гигантского пса. Бруно отвечает дружелюбным лаем. Наверху загорается свет — обитатели дома проснулись от шума. — Это я, — кричит он прежде, чем напугает кого-нибудь до смерти. — Sitz, — говорит он Бруно, мягко похлопав его по голове, и поднимается на ноги. Голова его матери показывается из-за перил из темного дуба. — Себастьян? — Она выглядит испуганной, торопливо спускаясь по лестнице и прижимая к груди светло-голубой халат. — Что ты здесь делаешь? — Она останавливается, оглядывая его вид. — Что случилось? Она выглядит немного старше, чем когда Себастьян видел её в последний раз; в уголках глаз собралось несколько новых морщинок, а волосы у висков подернулись сединой. Он не видел её несколько месяцев. Укол вины прошивает грудь, когда он поправляет защитную маску на носу. Он и сам не знает, о чем думал, приехав домой посреди ночи — да еще и в разгар пандемии. Честно говоря, он вообще ни о чем не думал; он осознал, куда неосознанно направлялся, только когда заметил дорожные знаки, возвещающие о съезде на Хеппенхайм. — Прости. Мне не следовало приезжать, — извиняется он, делая шаг назад к входной двери в робкой попытке сохранить условную социальную дистанцию между ними. Мать, однако, и слушать ничего не желает. Буркнув «Ой, глупости», она решительно шагает к нему и крепко обнимает. Он так скучал по этому — по успокаивающему чувству безмятежности родного дома, по убежищу в материнских объятиях. Бруно нетерпеливо виляет хвостом, пока они отстраняются друг от друга; мать все еще придерживает его за лицо, пока он выдавливает сквозь слезы улыбку. — Ты такой бледный, — говорит она. — Ты уже ел? Его желудок громко урчит при упоминании еды, и не успевает он опомниться, как его уже тащат на кухню и усаживают перед неделей остатков домашней еды, которую мать достает из холодильника. — Сначала поешь, — командует она тем самым безапелляционным тоном, который умеют использовать только матери. — А потом расскажешь мне, что произошло.

***

Его ноги в носках тихо ступают по ковролину в коридоре, чтобы не разбудить отца. Его детская спальня выглядит точно так же, как и в тот день, когда он покинул её много лет назад: от лоскутного одеяла на кровати до десятков кубков, аккуратно выстроенных на полках стеклянного шкафа и на каждом подоконнике в комнате. Лаймово-желтые стены почти полностью завешаны большими плакатами и журнальными вырезками, пестрящими бесчисленными фотографиями героев его детства и их ярко-красных машин. Куда ни посмотри — везде красный, красный, красный. Это ощущается как удар под дых. Он сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, окруженный призраками своих воспоминаний и обрывками надежд и мечтаний, которые ему хочется сорвать со стен. Прежде чем он успевает это сделать, в дверь тихо стучат, и входит мать с чашкой чая. — Спасибо, — говорит он, дуя в дымящуюся чашку. Она садится рядом с ним на пол, её движения медленные и хрупкие, и Себастьяна снова поражает то, как быстро время утекает сквозь пальцы. — Не хочешь рассказать мне, почему ты здесь, а не на этапе? — мягко подталкивает она его плечом. Он вздыхает, проводя большим пальцем по брови. Он знает, что ему придется столкнуться с кучей вопросов — его поспешное исчезновение вряд ли останется незамеченным. — Я возвращаюсь завтра, успею как раз к квалификации, — говорит он. — Мне просто… нужно было сбежать ненадолго. Он делает глоток чая — какого-то травяного, без сомнения, заваренного из корней, которые мать выращивает в маленьком саду, сладкого и успокаивающего. Мать мягко улыбается; несмотря на легкую складку беспокойства на лбу, она, кажется, совсем не торопит его объяснять, почему он объявился в Хеппенхайме посреди ночи. — Это нормально — время от времени отступать на шаг назад, — говорит она. И ему хочется рассказать ей обо всем, что творится у него в голове, — про Феррари, соулмейтов и Шарля. Но он понятия не имеет, с чего начать. Кажется, будто его жизнь перевернулась с ног на голову за десятую долю секунды, и он совершенно не знает, что делать. — Ах. Все так запутано, — шепчет он в чашку, и его дыхание оставляет облачко конденсата на керамической поверхности. — Это из-за твоего соулмейта? — спрашивает она. От этого он резко вскидывает голову и удивленно смотрит на нее. — Как ты узнала? — Матери всегда всё знают, — отвечает она, цыкая языком, но дрогнувший уголок губ выдает ее с головой. — Бритта тебе рассказала. — Он подозрительно прищуривает глаза. Она смеется, кивая головой. — Она звонила мне десять минут назад, спрашивала, где ты. Ему становится немного стыдно за то, что он не предупредил Бритту перед тем, как уехать, оставив телефон выключенным в арендованной машине. — Она переживает за тебя, — говорит мать, перебирая пальцами песочные кудри его волос. — Мы все переживаем. Он откидывает голову назад на кровать позади себя, край матраса врезается в шею, пока он смотрит в потолок, пытаясь разобраться в своих эмоциях. — Хочешь рассказать мне об этом твоем соулмейте? — тихо спрашивает мать. И он рассказывает. Он рассказывает ей всё: о том, как впервые услышал своего соулмейта, о теплом, щемящем чувстве душевной связи, которое медленно превратило его раздражение в уютную привычность. Он рассказывает ей о встрече с Шарлем, о кофейных поцелуях и разговорах на закате, о том, как влюбился в глубокие зеленые глаза, которые всегда делают мир чуточку ярче. Он рассказывает ей про день рождения и про их ссору, и когда он заканчивает, его голос становится хриплым, а чай — холодным. И у Себастьяна по-прежнему нет ответов, но он чувствует себя немного легче, словно он сможет пережить этот взрыв от столкновения двух его миров. — Я никогда не хотел соулмейта, — произносит он единственную истину, за которую цеплялся с тех самых пор, как впервые услышал мысли Шарля много лет назад. В какой-то момент он лег на пол, устроив голову на коленях матери. Она убирает волосы с его лба. — Но теперь хочешь, — её голубые глаза проницательно улыбаются ему сверху вниз. И в этом ведь и заключается главная проблема, верно? — Я не знаю, — отвечает он. — Я не знаю, хочу ли я именно его, или это просто… — «так предначертано» внезапно кажется непосильным бременем. — Как мне узнать, что это мой выбор? Как мне узнать, что я был его выбором? — О, Себастьян, — усмехается она, — влюбленность никогда не бывает выбором. Ты бы не называл это «падением в любовь», если бы это было так. Влюбленность просто случается с тобой неожиданно и, чаще всего, немного болезненно. Но продолжать любить кого-то и позволять им любить тебя в ответ через хорошие и трудные времена — вот это твой выбор. Это тот выбор, который тебе предстоит сделать сейчас, и это выбор, который тебе придется делать каждый божий день. Любовь требует много усилий, и она редко обходится без пары разбитых сердец, но когда любовь истинная и построена вместе, это самая прекрасная вещь в мире. Она делает всё это оправданным. Её взгляд блуждает по комнате, с тоской задерживаясь на фотографии на тумбочке. На ней запечатлены они шестеро — родители, сестры и братья, обнимающие друг друга за плечи и улыбающиеся в этой капсуле времени в деревянной рамке. — Как это понять? — спрашивает он. — Что любовь истинная? — О, Schatz, — её улыбка окружает его, словно самое теплое объятие. — Иногда нужно просто совершить прыжок веры.