an evolutionary theory of the soul

(2020) Себастьян сам не знает, что заставляет его держать эту настороженную дистанцию. Возможно, это самосохранение или глубоко укоренившаяся привычка избегать конфликтов. Возможно, он чувствует, как с каждым днем раскаяние Шарля медленно перерастает в обиду, и совершенно не представляет, что с этим делать. Душевная связь больше не ощущается как легкое покалывание — она пылает пожаром в основании шеи, заставляя его чувствовать себя неуютно в лучшие моменты и буквально лихорадочно в худшие, и со временем это чувство только усиливается. Он задается вопросом, не повреждена ли она безвозвратно. Он почти не видит Шарля вне командных обязанностей; их общение ограничивается шумными гаражами и тесными конференц-залами — фальшивые улыбки для прессы, сдавленные приветствия и никаких прощаний. Портимао приходит и уходит, следом идет Имола, и эти гонки одна за другой лишь добавляют изнурения сезону, который кажется одновременно слишком коротким и слишком длинным. И каждый раз, когда Себастьян видит Шарля, его так и подмывает заговорить с ним, восстановить мосты, рухнувшие между ними, но нерешительность парализует его — два разных голоса подпитывают парадоксальное чувство вины, разрывающее его на части. Голос Шарля — резкий, воинственный, сломленный. Ты убегаешь. Голос Бритты — бдительный, настороженный, предостерегающий. Просто не обнадеживай его зря. Кими прописывает ему водку от меланхоличной хандры, и хотя Себастьян не особо верит в это лекарство, он с благодарностью принимает компанию в своем швейцарском саду, наслаждаясь последним теплом раннего ноябрьского солнца. — Шарль — мой соулмейт. Птицы щебечут на сбрасывающих листву деревьях, не подозревая о грядущих заморозках, которые предвещает прохладный осенний ветерок. — Ну, это как раз довольно очевидно, — отвечает Кими. Себастьян вздыхает. От того, что все вокруг замечали знаки, которые он сам так поспешно отбрасывал, он чувствует себя дураком. Со стоном он роняет голову на стол. — И в чем тогда проблема? — спрашивает Кими. — Он лгал мне, — объясняет он, выпрямляясь. От этого осознания в горле до сих пор жжет чем-то кислотным. — Он знал и ничего мне не говорил. Неожиданно в глазах Кими вспыхивает веселье. — А ты его спрашивал? Себастьян подавляет желание закатить глаза. — Ложь путем умолчания — это все равно ложь. — И ранит она ничуть не меньше. Он чувствует на себе взгляд Кими, пронзительно-голубой, заставляющий его неловко заерзать в шезлонге. — Так ты злишься из-за того, что он знал и не сказал тебе, или из-за того, что ты сам знал и не признавался себе? Он устремляет взгляд на приозерный пейзаж, не зная, что на это ответить. Верхушки деревьев стали огненно-оранжевыми, похожими на маленькие вспышки пламени, пробивающиеся вверх по бесстрастным горам. Красные маки, которые он посадил, давно завяли от холода, их семена замерли глубоко под бесплодной клумбой. Весь его сад покрыт расшитым золотом ковром из опавших листьев, сияющих призрачной красотой увядших вещей. — Ты снова слишком много думаешь. Какая вообще разница? — спрашивает Кими. — В масштабах вселенной? Себастьян горько усмехается, невольно подмечая иронию. — И какие они, эти масштабы? Где эта ваша знаменитая книга судьбы? Потому что во всей этой нелепости с соулмейтами рок не дал мне ни единой, блять, подсказки, что делать дальше. Кими все-таки закатывает глаза с преувеличенным вздохом. — Ты что, не любишь Шарля? Он опешил от прямоты вопроса, и еще больше от того, как ответ мгновенно сформировался в его груди — все такой же четкий и твердый, как тогда, на крыше в Сочи. — Люблю, — признается он. Кими кривит губы в ироничной ухмылке, напоминая сверхумного и терпеливого родителя. — Ответы, которые ты ищешь, не здесь, друг мой, — говорит Кими, указывая на его голову. — Они вот здесь, — он тычет пальцем ему в грудь, прямо над сердцем. — Подумай об этом.

***

Это происходит почти случайно. Сбой в пространственно-временном континууме, эхо далекого существования, возможно, параллельная вселенная — чем бы ни была эта потусторонняя реальность, Себастьян снова оказывается на подиуме. Странно, но он не чувствует ни облегчения, ни торжества справедливости, ни даже того головокружительного восторга, который привык испытывать, когда подиумы были куда более частым явлением в его уик-эндах. Себастьян чувствует себя аутсайдером, отчетливо понимая, что ему там не место, и смотрит на Истанбул Парк как незваный гость, заявившийся на праздник к Льюису. Это больше похоже на утешительный приз, награду за стремительный первый круг и за то, что он удержался на мокрой трассе, где мастерство и опыт еще хоть что-то значат, — лебединая песня и похлопывание по плечу. И к тому же это произошло за счет Шарля; Себастьяна поражает то, как отчетливо он чувствует каждую крупицу его разбитого сердца — яростную злость на самого себя и разочарование, вибрирующие в спертом воздухе, отчего его собственное бессмысленное достижение кажется еще более чуждым. — Я вижу, как ты творишь историю, — говорит он Льюису. И немного дико сознавать, что на этой третьей ступени он стоит в тени бога — того самого, который буквально сегодня утром прислал ему какую-то сомнительную экспериментальную R&B-музыку, сопроводив ее текстом «хей бро зацени че я тут набросал» и кучей бессмысленных эмодзи. Того самого, с кем он когда-то сражался лицом к лицу на пути к Олимпу. Сейчас это кажется древним мифом. — Спасибо, чувак, — сияет в ответ Льюис. — Приятно снова видеть тебя здесь, наверху. При других обстоятельствах была бы вечеринка, грандиозный кутеж, соответствующий масштабу живущей среди них легенды. Но в текущих реалиях празднования ограничиваются кругом Мерседеса, и Себастьян оказывается в полном одиночестве в своем гостиничном номере. Трофей за третье место, стоящий на журнальном столике, вдруг кажется слишком маленьким, словно это просто очередная безделушка в роскошном декоре комнаты. Дождь превратился в яростную бурю, но Себастьян оставляет двери балкона открытыми; воздух в комнате такой же тяжелый и влажный, как и темно-серые тучи, нависшие над Стамбулом. Вспыхивает молния, на мгновение окрашивая небо в кроваво-красный цвет, после чего гремит гром, подобно военным барабанам, сотрясающим землю. Где-то в соседнем люксе — том самом, который, как он знает, принадлежит Шарлю, — он слышит стук захлопнувшейся с излишней силой двери и грохот невинных предметов, летящих на пол. Душевная связь кажется больше, чем комната, в которой он стоит, её струны переплетаются с электрической мощью природы. Она вибрирует в такт молниям и раскатам, открываясь и пропуская волну гнева и отчаяния, куда более холодную, чем ветер, врывающийся в открытые окна. Сквозь тонкую стену он слышит яростный топот шагов, приглушенный поток французских и итальянских слов — слов, которые Себастьян не столько разбирает, сколько понимает беззвучно: смысл предельно ясен в том чувстве безысходности, которое поглощает его целиком. Словно под действием заклинания, его рука касается разделяющей их стены, очерчивая маленькие круги на пастельных обоях, воображая, что касается живой кожи. Он делает вдох и выдох, закрывая глаза и впитывая запах дождя, смешивающийся с воздухом в комнате, позволяя этому мирному приливу заполнить себя. В соседнем номере воцаряется тишина. Себ. Это заставляет его вздрогнуть. Его имя звучит так непривычно, прошептанное этим голосом — тем самым, который всё еще не похож на баритональный тембр настоящего голоса Шарля; внутренним голосом, который может слышать только Себастьян. Это почти вызывает у него желание отпрянуть и закрыть канал связи, но затем он чувствует облегчение, хлынувшее через соул-бонд, и оказывается не в силах пошевелиться. Ты здесь. Он физически чувствует жар, исходящий сквозь стену, теплый отпечаток ладони, прожигающий бетонный барьер между ними и прижимающийся к его собственной ладони. Он утыкается лбом в стену, ловя фантомное прикосновение дыхания к своей щеке. Он вздыхает, разрываясь между тем, чего ему хочется, и тем, что, как ему кажется, он не имеет права получить. И тем не менее энергия меняется: душевная связь впервые за несколько недель становится выносимой, настраиваясь на лад старой мелодии. И возможно — возможно, это единственное, что имеет значение в данный момент. Он концентрируется на этом утешительном чувстве, на приливе покоя и уверенности, на отливе утешения и благодарности. Он позволяет этому свету омывать их, подобно лунному сиянию, пробивающемуся сквозь расходящиеся тучи. Без лишних вопросов. Без поисков ответа. Я здесь.

***

— Только не снова! Я имею в виду — Его голос звучит резче, чем он планировал, — лихорадочно и отчаянно, с оттенком чего-то пугающе близкого к паническому страху. — Он не может просто так это делать, как будто меня там вообще нет. На одну слабую, пугающую секунду Себастьян жалеет, что гонка не закончилась под красными флагами. Ему хочется оказаться где угодно, только не на гоночной трассе. Ему хочется, чтобы Шарль был где угодно, только не на гоночной трассе. — Это один в один как в Австрии, серьезно. Это совсем не похоже на Австрию. Это Бахрейн, и земля содрогается от дрожи побелевших пальцев, вцепившихся в рулевые колеса, пока мягкие составы резины скользят по пропитавшему асфальт коварному чувству смертности. — В этот раз я… Вы же знаете, я… Мы должны были столкнуться. Возможно, это был бы лучший вариант. И он думает, что это значит — то, что он не может отделаться от этого ужасающего чувства? Что никакое мастерство или скорость реакции не имеют шансов против застрявшей перед глазами вспышки огненного шара, которая прокручивается в его голове так же непрерывно, как и в телевизионной трансляции. — Уж сколько раз за утро мы говорили о том, чтобы оставлять место, и тут — Он думает, какой у него остается выбор, кроме как доверять? — Он суется в крошечную щель, которой там просто нет, и ты просто молишься, чтобы другой парень тебя хотя бы увидел — Ты полагаешься на современные технологии, но называешь это «ореолом» — нимбом, потому что наука способна довести тебя лишь до определенного предела, и поэтому ты надеешься — молишься, — что где-то там есть Бог, который слушает. Ты молишься, чтобы все это не сводилось к случайному хаосу — Сид Уоткинс, умоляющий Сенну не выходить на старт в тот день. Теплая улыбка Жюля Бьянки в паддоке Сузуки. Ромен, идущий к медицинской машине на своих двоих — ты молишься, чтобы это не было просто жестокой игрой в русскую рулетку. (И если это она, ты молишься, чтобы пуля досталась тебе.) — Принято, Себастьян. Работай дальше. Интересно, забудет ли он когда-нибудь те преследующие его слова, которые звучали в его голове, прямо внутри кокпита — так же громко и отчетливо, словно они шли через его собственное радио с каждой волной красного флага? Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Это… Это было жестко. Он в порядке? Интересно, избавится ли он когда-нибудь от этой выворачивающей душу волны муки, которая жгла его позвоночник? Черт. Покалывание в его душе, отчаянно ищущее подтверждения, что все хорошо. Я видел это в зеркалах. Маленький, испуганный голос в его голове. Кто это?

***

Ромен улыбается для фотографии на больничной койке. Себастьян ищет Шарля. Шарль ищет его. Возможно, они встречаются где-то посередине. — Нам не обязательно говорить, — произносит Шарль своими призрачными зелеными глазами — и это одновременно и мольба, и обещание. Они бросаются в объятия друг друга так, словно не могут позволить уйти ни единому мгновению. Шарль издает ломаный всхлип, утыкаясь в его футболку. Их дыхание прерывистое, грудные клетки вздымаются в унисон, и кислород, которого Себастьян так отчаянно жаждет, отдает леденящим страхом потери. Но он отдает и Шарлем тоже, и облегчение пропитывает его кости с каждым вдохом — более реальное и осязаемое, чем душевная связь когда-либо могла быть. Если из этих объятий и можно вынести какой-то урок, так это то, насколько зыбким и временным может быть это самое «я здесь». И есть некая ирония в том, что человек, сделавший карьеру в спорте, где на счету каждая миллисекунда, только сейчас в полной мере осознает, насколько драгоценно время. Как быстро руль может выскользнуть из рук, как внезапно гонка может оборваться финальным красным флагом. Они не занимаются сексом. Они не целуются. Они просто остаются так, словно они — островок в сером гостиничном номере, покачивающийся в такт мелодии из успокаивающих слов, цепляясь за единственную важную уверенность. Его пальцы очерчивают мягкую кожу на запястье Шарля, туда, где бьется пульс, и он чувствует, как под ней бежит кровь — теплая, размеренная и живая. Уже поздно, когда Себастьян проваливается в чуткий, беспокойный сон, зная, что утром Шарля может не оказаться рядом. Но завтрашний день не имеет значения, когда даже настоящее мимолетно. И поэтому он крепче прижимает к себе спящего в его руках человека, и ему снится лучшее, на что любой из них может надеяться, — чистый, спокойный рестарт после красного флага.