an evolutionary theory of the soul

(2020) Декабрь в пустыне Сахир едва ли вообще напоминает декабрь. И если в любой другой год этот тройной этап на побережье Персидского залива ощущался бы как экстравагантная трехнедельная вечеринка в честь окончания сезона, то в этом году он кажется невыносимо затянувшимся прощанием с покойником. Шарль уже переоделся в гражданскую одежду, его гонка давно закончилась к тому моменту, как Себастьян возвращается в паддок, сделав небольшой крюк по пути. Его забавляет картина: Шарль сидит за их уличным столом из Икеи, словно им обоим пришла в голову одна и та же мысль. Он ставит на стол дымящуюся чашку кофе и встречает в ответ теплую улыбку. Прошла неделя с тех пор, как они проснулись в том гостиничном номере; Шарль, который, к удивлению, никуда не исчез, просыпался в его объятиях. Неделя несмелых разговоров и осторожных улыбок, перемежавшихся долгими паузами молчания, которые становились всё более уютными, пока они встраивали старые привычки в новую рутину. Они еще не любовники. Но и не просто друзья. Между ними есть что-то уникальное, что было там всегда. Глубокое, нетронутое чувство взаимного понимания, укоренившееся в самой сути их существа. Родственные души, мог бы назвать их Себастьян, если бы этот смысл не был, черт возьми, настолько буквальным. И им еще только предстоит разгадать тайну связи, которая всё еще грозит сжечь их заживо, смягчаясь лишь тогда, когда они находятся близко друг к другу. Возможно, именно поэтому они продолжают так встречаться. Но это — это дело другого времени. Сейчас они никуда не торопятся, а неторопливость не кажется пустой тратой времени, когда они проживают её вместе. Шарль делает долгий глоток кофе, его язык проносится по губам, слизывая оставшиеся капли. — Ты запомнил, — замечает Шарль. Это тот же самый кофе, который они пили в Спа; Себастьян приложил немало усилий, чтобы убедиться в этом. Он вскидывает брови, борясь с самодовольной улыбкой, готовой растянуть его губы. — У меня хорошая память. Шарль смеется над этим, и Себастьян чувствует легкую гордость за то, что зажег эту искорку веселья в его зеленых глазах, ненадолго победив разочарование от преждевременно закончившейся гонки. — Мне жаль, что так вышло с гонкой, — добавляет он, когда эта мысль всплывает в голове. Он мало что может сказать, чтобы Шарлю стало легче. Они оба знают, что это была вина молодого гонщика. И все же Себастьяна поражает, как много собственного разочарования он видит в смиренном пожимании плеч Шарля — хотя раньше он, скорее всего, наблюдал бы, как тот гордо выпячивает грудь в знак протеста. Это заставляет Себастьяна пожалеть о каждом «что есть, то есть», которое когда-либо слетало с его собственных губ. — Не стоит. Это неважно. Какой в этом смысл? — Голос Шарля пугающе лишен жалости к себе, тон ровный и безучастный. Единственным признаком того, что он вообще что-то чувствует, остается мертвая хватка, с которой он держит бумажный стаканчик, словно это что-то драгоценное. — Твоя команда привела двух человек на подиум, — добавляет Шарль. — Это ведь хорошо, да? Твоя команда. Это задевает. Интересно, неужели в следующем году они будут точно так же вяло поздравлять друг друга с успехами, которые они больше не разделяют? — Брось, Шарль. — Он не знает, почему его это так задевает. — Мы все еще в одной команде. — Не отнимай это у меня. Только не ты. — И на этом подиуме мог быть ты. Так разозлись же из-за этого, черт возьми. Он видит, как напарник колеблется, опустив взгляд в землю и обдумывая слова. Он замечает, как переключаются внутренние шестеренки по глубокой складке, прорезавшей лоб Шарля, пробивая аккуратную маску напускного безразличия. — Я дурак, — говорит Шарль, потирая лицо рукой. Он звучит скорее уставшим, чем расстроенным. — Я всё испортил. Я вечно всё порчу. Себастьян чувствует, как в основании его шеи пульсирует чужое неровное сердцебиение. Он не совсем уверен, что они всё еще говорят о гонке. — Я хотел всё и сразу. Я хочу всего, постоянно. Я не могу… ничего не могу с собой поделать. — Шарль смотрит на него, и в его глазах закипает мука. — Я был эгоистом и не хотел думать о последствиях. Если бы я мог вернуться назад и сделать всё по-другому… Он не заканчивает мысль, и Себастьян думает, что, пожалуй, будь у Шарля шанс вернуться, он бы не изменил абсолютно ничего. Потому что это Шарль — он живет так же, как водит машину: всегда желая слишком многого, слишком рано, слишком быстро; он никогда не боится влетать в поворот или тормозить слишком поздно; он лучше бросится в омут с головой и будет жить со шрамами от своих ошибок, чем станет терпеть сожаление о том, что даже не попробовал. В этом кроется и его гениальность, и его гибель. И Себастьян не принял бы его никаким другим. — Я знаю, — говорит он. Его пальцы слегка касаются руки Шарля, когда он тянется за кофе; он позволяет этому прикосновению задержаться на мгновение. — Я знаю. — Прости меня, Себ. — В глазах Шарля сквозит такая сокрушительная уязвимость, что Себастьян сам чувствует себя обнаженным. Шарль дарит ему слабую, ироничную улыбку. — Для меня ведь уже нет надежды, правда? И именно тогда, прямо на месте, его осеняет: при всем их сходстве между ними есть фундаментальное различие — в то время как Шарль всегда будет сгорать, подлетая слишком близко к солнцу, Себ никогда даже не позволял себе взлететь. Отвечая, он совершенно точно говорит не о гонке. — Надежда есть всегда. — Он делает глоток кофе. Вкус не совсем такой, как он помнит. На этот раз в нем нет затяжной горечи. Только сладость и Шарль. — Извини, мне тоже жаль. За всё.

***

Он видел этот шлем. Разумеется, видел. Трудно не заметить его, когда как минимум три копии стоят на полке в самом центре гаража, и с каждой из них его собственное лицо насмешливо улыбается ему в ответ. Сердце делает кувырок в груди от столь очевидного проявления чувств, и если он ловит себя на том, что прокрадывается на чужую половину гаража, чтобы рассмотреть всё поближе, — что ж, кто может его винить? Ему стоит радоваться, что именно Бритта застает его за этим занятием. — Ты ведь знаешь, что он любит тебя, верно? Он едва не выпрыгивает из собственной кожи, резко оборачиваясь и сталкиваясь с понимающей ухмылкой Бритты. Он лихорадочно ищет приемлемое оправдание тому, как залип на рисунки на шлеме Шарля, но правда в том, что у него его нет. Да и Бритта все равно бы не поверила. — Послушай, Себ, я знаю, что наша история здесь закончена, — говорит она со своим фирменным прагматизмом. — И мы оба знаем, что последнюю гонку ты тоже не выиграешь… — Эй! — слабо протестует он. — …но если ты хочешь получить шанс в следующем году, тебе нужно взять себя в руки. И если ради этого мне придется навести порядок в твоей личной жизни, я это сделаю. — Это звучит почти как угроза, но её глаза теплеют, собираясь морщинками в уголках. — Там не в чем наводить порядок, — предпринимает он слабую попытку солгать, отчего Бритта лишь измученно вздыхает. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, глупый, — она притягивает его к себе, обнимая за плечи. — Но иногда ты бываешь круглым идиотом.

***

Он не может уснуть в ночь перед финальной гонкой. В гостиничном номере слишком жарко, и на этот раз удушливая температура Абу-Даби имеет к этому мало отношения. Он не может избавиться от ощущения волны раскаленного жара, которая окружает его, словно он застрял в самом сердце пламени. Почти на автопилоте он выходит на улицу. Ночной воздух нисколько не облегчает гнетущее чувство; атмосфера слишком спертая, на острове нет ни малейшего намека на ветерок. Прежде чем осознать свои действия, он идет по короткой тропинке от отеля к Яс-Марине, с удивительной легкостью проскальзывая в паддок. Никаких ворот, барьеров или охраны в поле зрения. Он знает, куда направляется. Путь, по которому он должен идти, светится в темноте, подсвеченный призрачными уличными фонарями. Но ему кажется, что он не контролирует собственное тело, притяжение слишком сильное, чтобы с ним бороться. Жар, окутывающий его, усиливается с каждым шагом, пока он заходит на командную виллу. Открыто. Он ни капли не удивлен, обнаружив Шарля на террасе на крыше — одинокую фигуру в самом эпицентре огненной бури, стоящую под деревянным навесом в окружении развевающихся белых штор. Себастьян по-прежнему не чувствует ветра. Шарль смотрит на него; под его глазами отчетливо видны темные фиолетовые полумесяцы, словно сон бежал и от него тоже. — Себ. — Его голос звучит прерывисто. Вспышка полыхает так ярко, что Себастьян почти уверен: её можно увидеть невооруженным глазом. — Ты тоже это чувствуешь? — спрашивает Себастьян. Шарль кивает, кажется, слишком сильно сдавленный для слов. — Это связь? — снова спрашивает он, хмурясь, и этот вопрос кажется столь же бессмысленным, сколь и пугающим. Шарль тяжело сглатывает и на этот раз обретает голос: — Думаю, да. Себастьян делает шаг к нему, ближе к эпицентру огненного шторма, захваченный магнитной силой, которая притягивает их друг к другу. Шарль кажется крошечным, утопающим в огромном худи, сжавшимся в комок. — Она сломалась? — спрашивает Шарль, и в его нерешительном голосе сквозит отчаяние. Себастьян чувствует, как к горлу подступает комок. Глаза Шарля сияют ярче, чем отсветы фонарей, — глубокие омуты зелени, отражающие окружающую их жгучую интенсивность. — Я не знаю, — шепчет он одними губами, когда их носы почти соприкасаются. Может быть, она и правда сломалась. Такое чувство, что душевную связь невозможно открыть. Такое чувство, что её невозможно закрыть. Она повсюду вокруг них, больше не ограниченная пространством их мыслей. Больше им не подвластная. Я не знаю. Его веки тяжелеют, когда он подается вперед, позволяя их лбам соприкоснуться. Кожа Шарля оказывается удивительно прохладной, когда тот прижимается к нему. Он закрывает глаза, и пузырь жара лопается вспышкой белого света.

***

Образы проносятся перед его глазами, как старые зернистые кадры в домашних кинолентах. Он стоит в саду под высоким мандариновым деревом. Женщина со знакомыми зелеными глазами и мягкими руками ласкает его лицо, стирая пятнышко грязи с его лба. «Он твой соулмейт, Чарли», — говорит она ему с доброй улыбкой. И её слова не имеют особого смысла, лишь вскользь регистрируясь в его мозгу с любопытством и беззаботным принятием, свойственным детству. Он еще не понимает их значения, но верит ей, когда она произносит: «Ты очень везучий мальчик». Он сидит на качелях, болтая ногами в воздухе в нескольких дюймах от свежескошенной травы старой детской площадки. Одинокое пушистое облако плывет по чистому голубому небу. Оно похоже на собаку. Маленький Жюль, куда моложе, чем помнит Себастьян, сидит на соседних качелях и ест фруктовый лед. «О-о-о. У Чарли есть соулмейт», — дразнит его Жюль, строя целовальную гримасу. Его губы окрашены в красный цвет вишневым красителем. «Вы будете целова-а-аться?» — напевает он. От этого сердце делает кувырок. «Он мальчик», — говорит он. Неизвестно почему, но это кажется важной деталью. «Мой соулмейт — мальчик». Он смотрит на Жюля и замечает легкое удивление, промелькнувшее в глазах старшего мальчика. «Это плохо?» — спрашивает он в замешательстве. Его сбивает с толку еще больше то, что Жюль позволяет своему совершенно целому, наполовину съеденному фруктовому льду упасть на землю, спрыгивает с качелей и сжимает его в крепких объятиях. Он чувствует себя странно маленьким в руках более высокого мальчика. Странно защищенным. «Нет, это не плохо, мелкий». Улыбка Жюля, кажется, отражает летнее солнце. Он взъерошивает его волосы и запечатлевает липкий поцелуй на его лбу. Он пахнет вишней. «В этом вообще нет ничего плохого». Он стоит на тренировочной трассе рядом со своим картом. Повзрослевший Жюль, именно тот, которого помнит Себастьян, победоносно ухмыляется, снимая шлем. Самодовольный вид парня заставляет его закатить глаза. «Я требую реванш», — капризно произносит он. Он не любит проигрывать. Даже если Жюль — настоящий пилот Формулы-1, а он сам — ну, пока еще нет. «Не-а. Погоняем снова на следующей неделе», — обещает Жюль, убирая мокрые волосы со лба. «Ты слишком легко мне сдался. Ты был отвлечен». Он тяжело сглатывает, касаясь основания шеи. Покалывание разливается по позвоночнику от легкого прикосновения. Он прекрасно знает, почему не мог сконцентрироваться на их гонке и позволил Жюлю без труда оторваться. «Как думаешь, я когда-нибудь встречу его?» — спрашивает он, внезапно ошеломленный чувством соул-бонда, столь же постоянным, сколь и неосязаемым. «Дай этому время», — отвечает Жюль с улыбкой. «Он где-то там, ждет тебя, Шарль. Вы встретитесь в один прекрасный день». «Ладно», — шепчет он скорее самому себе, чем собеседнику. «Тогда в то же время на следующей неделе?» Он ухмыляется, пожимая руку Жюля. «С тебя какая-нибудь крутая штука из Японии». «Договорились, мелкий». Он торопливо идет по улицам Монако, временно заставленным разноцветными моторхоумами и кишащим людьми в самой разной командной экипировке. Он замечает парня, которого искал, — тот одет в красно-синюю футболку Академии Ред Булл. — Пьер. Пьер. Пьер, — он тянет его в сторону, шепча в панике. Найдя чуть более тихий уголок паддока, он наконец выпускает руку француза и запускает ладонь в свои волосы. — Мне конец. Черт, мне полный конец. Он едва может дышать, его легкие словно забыли, как нужно правильно работать. Пьер смотрит на него с беспокойством. — Что случилось, Шарль? Черт, я знаю, что у тебя была плохая гонка, но это же не конец… — Дело не в этом. Дело в… А-а. Черт, — он делает глубокий вдох, расправляет плечи, готовясь к удару. — Дело в Себе. — Это звучит еще более сюрреалистично, когда он произносит это вслух. — Это Себ, Пьер. — Да о чем ты вообще? У Феттеля не было плохой гонки, он выиграл… — Он мой соулмейт. Себастьян Феттель — мой соулмейт. Пьер смотрит на него ошарашенно и, если он правильно читает его лицо, немного скептически. — Ладно, если это очередной твой странный сон… — Это был не сон! — протестует он. — Я слышал его. Он стоял на подиуме и говорил со мной, и… боже мой… меня сейчас стошнит. Тошнотворный подкат в желудке подсказывает, что он говорит об этом вовсе не фигурально. — Твой соулмейт — Себастьян Феттель, — медленно, по слогам произносит Пьер, уставившись на него в полном неверии. — Тот самый Себастьян Феттель. Он кивает. Голова раскалывается. — Ты абсолютно уверен? Он чувствует странное раздражение. — Да, я уверен! Пьер хмурится. — Но он же… старый! И он Феттель. — Он не знает, какая именно гримаса отчаяния отражается на его собственном лице, но Пьер тут же поспешно идет на попятную. — Ой, черт, прости. Я не в том смысле, — тараторит Пьер. — Я уверен, он отличный соулмейт, и он типа привлекательный, ну, у него точно есть в запасе еще несколько хороших лет, прежде чем он растеряет все свои волосы. Да о чем я вообще говорю! Он твой соулмейт, так что я уверен, что ты и так находишь его привлекательным… — Да, он привлекательный! — Он уже на грани того, чтобы начать рвать на себе волосы. — Какое это вообще имеет отношение к делу?! — Ладно, ладно. Тогда… Поздравляю, бро! Ты ему уже сказал? — Что… нет! Конечно, я ему не сказал! — восклицает он в исступлении. — Я не могу просто подойти к нему в духе: «Эй, Себ, отличная победа. Кстати, я твой соулмейт». Пьер, похоже, не разделяет его нерешительности. — Почему нет? — Почему нет?! — заикается он. — Да потому что он… он… он четырехкратный чемпион мира! У него складывается отчетливое ощущение, что Пьер вообще не считает его панику обоснованной. — И что? — пожимает плечами Пьер. — Это тот самый парень, который слушал, как ты занимаешься сексом. От этого он резко прекращает свое нервное хождение взад-вперед. — Боже мой. Себастьян Феттель слушал, как я занимаюсь сексом. — И почему-то именно эта маленькая деталь заставляет реальность окончательно обрушиться на него. — Извини, я сейчас вернусь. После чего он направляется к ближайшему клочку травы и незамедлительно извергает на землю всё содержимое своего желудка. Он сидит в шезлонге под мандариновым деревом, устремив взгляд на листья, колышущиеся на раннем летнем ветру. В соседнем кресле сидит мужчина; его ноги укрыты тонким пледом, хотя на улице тепло. Он чувствует на себе любящую улыбку этого человека; бледная кожа и темные круги под глазами делают его намного старше своих лет. — Ты можешь сказать мне, — мягко настаивает мужчина. — Всё, что у тебя на уме. Он стряхивает с себя оцепенение и искренне улыбается отцу. — Ах. Ничего особенного. Не переживай… — начинает он, но что-то во взгляде мужчины, который мягко кладет руку ему на плечо, цепляясь за него так, словно не хочет упустить ни единого мгновения, заставляет его уступить. — Я знаю, кто мой соулмейт. — О, — мужчина на секунду кажется удивленным, прежде чем лучезарно улыбнуться ему. — О, Шарль, это здорово. Поздравляю тебя с тем, что ты встретил своего соулмейта. Он видит эту нежную, восхищенную улыбку, озарившую лицо отца, и у него не хватает духу его разочаровать. — Да, — говорит он вместо этого. Он готов наговорить сколько угодно невинной лжи, лишь бы подольше сохранить эту улыбку. — Вот видишь, я же говорил, что вы встретитесь, — мужчина сжимает его ладонь хрупкими пальцами, которые, кажется, готовы рассыпаться в прах, если он сожмет их в ответ. — И все эти глупости о том, что он не верит в соулмейтов… Кто бы не захотел встретить тебя? Он позволяет улыбке тронуть его губы, изо всех сил стараясь не дать ей сойти с лица. Мужчина поворачивается и смотрит вверх, вглядываясь в крону ярко-зеленых листьев и мандаринов, сквозь которую проглядывают клочки голубого неба. — Он хороший человек? — спрашивает отец. Он усмехается, и на это — на это он может ответить со всей честностью. — Лучший в мире. Мужчина ухмыляется, прикрывая глаза, чтобы позволить последним лучам солнца согреть лицо. В этом оранжевом свете он кажется светящимся, довольным и умиротворенным. — Хорошо. Передай ему, чтобы он попробовал только не так относиться к моему сыну. — Он еще раз слабо сжимает его руку. — Я буду внимательно следить. Он лежит на траве на заброшенной детской площадке, глядя на клочья белых облаков, редко разбросанных по бледно-голубому небу. — Мы поцеловались, прямо как ты и говорил, — произносит он, хотя рядом никого нет. Улыбка застывает на его губах, воспоминание согревает сердце вопреки противоречивым эмоциям, что теснятся в груди. — Я не знаю, как ему сказать. Я думал… — он вздыхает. — Я думал, он никогда не захочет быть со мной, что его жизнь будет проще, если он не узнает, что я его соулмейт. Но теперь… — Он чувствует, как вина сжимает легкие, тяжесть этого секрета, который он хранил так долго, заставляет его задыхаться прямо на открытом воздухе. — Мне кажется, я наломал дров и совершенно не знаю, что делать. — Кровь стучит в венах от прилива чистого страха. — Я боюсь, что потеряю его навсегда. Высокая трава щекочет ему бока; облака движутся по небу, сменяя бесформенные очертания, которые когда-то напоминали самых разных животных. — Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь, — вздыхает он. — Ты бы точно знал, что делать. Старые качели покачиваются от легкого ветерка; их ржавый скрип — единственный ответ, который он получает. Он стоит на пороге гостиничного номера, его сердце бешено колотится, пока Бритта смотрит на него, нахмурив брови. — Успокойся, — говорит она, заставляя его сделать глубокий вдох. — Расскажи мне, что произошло. Он чувствует себя как угодно, только не спокойно, но почему-то её присутствие словно заземляет его. Ему интересно, неужели Бритта просто обладает таким свойством действовать на всех вокруг? — Я… Никто не знает, где он, — говорит он, пытаясь справиться с паникой. — Он просто уехал на машине. Ты должна знать, куда он поехал. Пожалуйста, скажи мне, что с ним все в порядке. Бритта пристально изучает его. Он знает, что выглядит сейчас ужасно: руки дрожат, одежда и волосы насквозь промокли от того, что он бежал сюда под проливным дождем, глаза покраснели от попыток сдержать слезы. Отчаяние сквозит в каждом его слове, и скрыть его невозможно. Взгляд Бритты смягчается. — Ты его соулмейт, верно? — спрашивает она, словно подозревала об этом с самого начала. Слышать это слово больно. Оно ощущается скорее как проклятие, а не как благословение, которым должно было быть. Из всего, чем они были друг для друга, соулмейт — это вещь, которая имела наименьшее значение. Но сейчас — сейчас это всё, что у них осталось: нерушимая связь, несовершенная и нежеланная. — Разве ты не можешь просто… ну, достучаться до него? — спрашивает Бритта, неопределенно указывая пальцем на свои виски. Он качает головой, хотя эта мысль и раньше приходила ему в голову. — Он сказал, что хочет побыть один, а я… — Он и так уже слишком сильно всё испортил. — Пожалуйста, Бритта. Мне просто нужно знать, что он в порядке. — Хорошо. — Её рука мягко сжимает его плечо. — Давай я сделаю несколько звонков. Он сидит в почти пустом моторхоуме, рассеянно листая телефон, когда его внезапно вырывают из мыслей голубые глаза, заглядывающие прямо в поле его зрения. — Привет, Кими, — приветствует он почти упавшим голосом. — Если ты ищешь Себа, его здесь нет. Кими кивает, не проронив ни слова. Он переминается с ноги на ногу, словно колеблясь, прежде чем уйти. Шарль уже снова собирается уткнуться в свою инстаграм-ленту, когда Кими кладет руку ему на плечо и произносит своим фирменным хриплым голосом: — Держись, мелкий. Он придет в себя. Он стоит там, где стоял Шарль, в миллионе разных мест, в миллионе разных воспоминаний, и его собственное лицо смотрит на него снова и снова — подиум в Монако, закрытый парк в Бахрейне, крыша в Спа, их столик в паддоке в Австрии, гостиничный номер в Монце, пространство за моторхоумом в Нюрбурге. И в каждый из этих моментов он чувствует, как прилив эмоций вскипает в его венах, словно они его собственные — благоговение, тоска, нежность и что-то еще. Что-то, что заставляет его сердце биться чуточку быстрее, что заставляет тело обдавать теплом, что заставляет сдерживать улыбку. Что-то, из-за чего мир останавливается и размывается вокруг них двоих с силой, соперничающей с гравитацией и неизбежностью приливов. Что-то, чему нельзя дать определение, ведь оно просто существует, свободное от ярлыков и условностей, и его не нужно объяснять, а можно только чувствовать и разделять. Но если бы он был старомодным или, может, чуточку романтиком, он мог бы — пусть и несовершенно — назвать это любовью.

***

Прохладный туман опустился на безлюдную марину. Он открывает глаза: дыхание Шарля касается его щеки, их лбы всё еще соприкасаются. Пылающий свет связи поутих, больше не озаряя террасу на крыше. Лишь размытые точки уличных фонарей светят внизу, мерцая, словно упавшие звезды. — Ты видел всё это? — тихо шепчет Шарль, пока слезы наворачиваются на его глаза. Он лишь кивает, почти не двигаясь. Он очерчивает пальцем край скулы Шарля, и одинокая слеза скатывается из глаз напарника, пойманная между его большим пальцем и мягкой кожей. — О, Шарль, — вздыхает он. Образы из воспоминаний Шарля всё еще прокручиваются в его голове, больше не под действием чар связи, но навсегда запечатленные в его памяти. — Как же мы так глупо всё испортили? Шарль шмыгает носом, издавая короткий, влажный смешок, отчего Себастьян улыбается, оглаживая пальцами ямочки на его щеках. Зелень его радужек мерцает слабой искоркой веселья и тем самым магнетическим светом, от которого Себастьян никогда не мог сбежать. — Я люблю тебя, — говорит Шарль, его грудь вздымается так, словно он больше не в силах сдерживать эти слова. И ему вовсе не обязательно было произносить их вслух, потому что Себастьян теперь знает всё сам. Он до сих пор чувствует ту любовь, свидетелем которой только что стал, — она бежит по его собственным венам с мощью электрического разряда. — Я знаю, — нежно отвечает он. И как он вообще мог в этом сомневаться? Сердцу становится слишком тесно в грудной клетке, и ему больше всего на свете хочется поцеловать Шарля. Но он делает шаг назад, позволяя чуть более прохладному ночному воздуху прояснить мысли. Он умоляюще смотрит Шарлю в глаза, потому что ему нужно, чтобы Шарль понял. — Всю свою жизнь я думал, что мне не нужен соулмейт, — произносит он. — Я думал, что смогу жить без него. И правда в том, что я действительно могу. Взгляд Шарля устремляется в пол, но Себастьян мягко приподнимает его за подбородок, не желая терять тепло этих зеленых глаз. — Я могу жить без соулмейта, — говорит он с непоколебимой уверенностью. — Я просто не хочу жить без тебя. Глаза Шарля расширяются от шока, но Себастьян не останавливается. Он не может остановиться; слова сами срываются с приоткрытых губ, а сердце бьется в самом горле, словно хочет последовать за ними. — И мне плевать, судьба это, магия или просто чертова вселенная накренилась на своей оси. Мне всё равно, Шарль. Потому что всё это вообще не про соулмейтов. — И Себастьян теперь понимает, что должен был осознать это давным-давно. — Это ты и я. И с нами всегда будет немного сложно. Но я люблю тебя. Я не могу жить без тебя. Так что я бы хотел попробовать еще раз. Начать сначала. — Его грудь распирает от всепоглощающей надежды. — Если ты всё еще этого хочешь. Шарль издает короткий смешок, его верхняя губа слегка подрагивает, пока это признание укладывается в голове. Они стоят так близко, что Себастьян мог бы сосчитать его ресницы. — Честно, Себ, — выдыхает Шарль, закатывая глаза. От этого движения еще одна слеза катится по его щеке. — Слишком приторно? — спрашивает он, немного смутившись от своего бурного излияния чувств, но не может перестать улыбаться. Руки Шарля ложатся ему на талию, притягивая ближе. — Ужасно. Но это не имеет значения, потому что Шарль преодолевает оставшееся расстояние, впиваясь в его губы поцелуем, словно не в силах ждать больше ни секунды. И Себастьян позже будет всё отрицать, но он стонет в этот поцелуй, и слезы наворачиваются за закрытыми веками, а руки немного дрожат, когда он придерживает Шарля за подбородок, углубляя поцелуй. Его пальцы обнимают лицо Шарля, скользят к шее, сжимают ткань его футболки. Он не знает, куда их пристроить, потому что ему хочется огладить всего Шарля целиком. Ему нужно убедиться, что всё это по-настоящему. Это по-настоящему. Он улыбается в поцелуй, слегка отстраняясь, чтобы перевести дух. Шарль тоже улыбается — той самой улыбкой, от которой останавливается мир и проступают ямочки на щеках, и, ну… в конце концов, дыхание вообще переоценено. Они не прекращают обмениваться ленивыми поцелуями, пока первые лучи рассвета не начинают окрашивать небо в оттенки розового и золотого. В паддоке тихо, но улицы острова уже начинают оживать первыми ленивыми звуками нового дня. Дня для финальных прощаний и новых начал. И когда он лежит на диване на террасе, обнимая Шарля, Себастьян думает — пожалуй, впервые с начала этого сезона, — что он обрел абсолютный покой со всем этим.

***

Он пилотирует болид. Он роняет несколько слез под залпы фейерверков. Он поет по командному радио. Он обнимает каждого из тех мужчин и женщин, которые были его домом на протяжении последних шести лет. Он улыбается для фотографий. Он пьет шампанское. Он снимает красный гоночный комбинезон в последний раз. И когда со всем этим покончено, остается сделать еще кое-что. Он не торопясь рассматривает каждую деталь изящного рисунка на шлеме Шарля — смещенный от центра флаг, перекликающийся с его собственным, яркую надпись danke Seb на макушке, фотографии, которые Шарль так бережно выбрал, и за каждой из которых стоит своя история — воспоминания об ушедшей эпохе. Его пальцы проходятся по каждому сантиметру шлема, по каждой грани и вмятине, оставленной суровыми гоночными буднями на его крашеной поверхности, словно их неровные края могли бы прописать строчки из их общей главы. Тебе нравится? Он чувствует на себе взгляд Шарля, с нетерпением ждущего его реакции, равно как и взгляды половины медиа-команды и направленные на них объективы камер. Он прекрасен. Шарль застенчиво ухмыляется, опуская взгляд, чтобы скрыть это от камер. Это мы. Шлемы переходят из рук в руки; слова, которые он нацарапал на блестящей поверхности, — лишь малая часть того, что ему хочется сказать. Но на сегодня с них уже достаточно признаний. Шлем Себастьяна не особо подходит Шарлю по размеру, но это не мешает тому попытаться его натянуть. И когда они позируют для традиционной фотографии, обняв друг друга за плечи и держа в руках памятные знаки их последней гонки в качестве напарников, Себастьян ловит себя на мысли, что это не важно. Рука Шарля сильнее прижимается к его пояснице; два шлема светятся под лампами потолка. У него дома как раз есть пустое место, куда они оба отлично поместятся — прямо рядышком друг с другом.