Двое у моря

Ла-Сьота, ноябрь 1930 года Дмитрий заболел внезапно. Ещё утром он работал — сидел за машинкой в своём углу гостиной, дописывал главу для нового романа. «Сад на камнях» был почти готов, оставалось отшлифовать финал. Алексей ушёл на виноградник, а когда вернулся к обеду, Дмитрий лежал на диване, укрывшись пледом, и его бил озноб. — Митя? — Ничего страшного. Просто замёрз. Алексей потрогал его лоб. Горячий. Очень горячий. — Ты не замёрз. У тебя жар. — Пройдёт. Не прошло. К вечеру температура поднялась ещё выше. Дмитрий лежал, отвернувшись к стене, и дышал часто, неглубоко. Алексей вызвал доктора — старого Леграна, который лечил ещё прежнего хозяина дома. Тот пришёл с саквояжем, долго слушал грудь Дмитрия через деревянную трубку, хмурился. — Грипп, — сказал он. — Осложнение на лёгкие. Нужен покой, тепло и обильное питьё. Никакой работы. Никаких волнений. — Это серьёзно? — спросил Алексей. — С его сложением — может быть серьёзно. — Доктор Легран помолчал. — Я видел, как крепкие мужчины сгорали за неделю. Но я видел и тех, кто выкарабкивался. Всё зависит от ухода. И от воли больного. Алексей посмотрел на Дмитрия — бледного, с испариной на лбу, с закрытыми глазами. Его светлые волосы потемнели от пота и прилипли к вискам. Он выглядел младше своих тридцати двух — как будто болезнь стёрла с его лица все прожитые годы и оставила только ту хрупкость, которая всегда в нём была, но которую он так хорошо скрывал. — Я буду ухаживать, — сказал Алексей. Доктор Легран кивнул, оставил микстуру и ушёл, пообещав зайти через три дня. Первая ночь была самой страшной. Жар поднялся так высоко, что Дмитрий начал бредить. Он метался по постели, сбрасывал одеяло, говорил что-то бессвязное — по-русски, по-французски, иногда по-английски. Алексей сидел рядом, держал его за руку, менял холодные компрессы на лбу и слушал, как слова перетекают из одного языка в другой, будто границы между ними растворились от жара. — Мама, — сказал вдруг Дмитрий. — Мама, я не хочу туда. Не посылай меня. Алексей замер. Он никогда не слышал, чтобы Дмитрий говорил о матери во сне. Дмитрий вообще редко говорил о матери — она умерла в пятнадцатом, и это была одна из тех ран, которые не заживают. — Мама, — повторил Дмитрий, и голос у него был детский, ломкий, — там сарай. Там темно. Я не хочу. — Тише, Митя, — сказал Алексей. — Ты дома. Ты в безопасности. Я рядом. Дмитрий затих. Его пальцы, судорожно сжимавшие край одеяла, разжались. Он глубоко, неровно вздохнул и, кажется, провалился в сон — не в бредовый, а в настоящий, глубокий. Алексей не спал до рассвета. Сидел, смотрел на него и думал. Они прожили вместе пятнадцать лет. Пятнадцать — целая жизнь. За это время они прошли через войну, революцию, бегство, нищету, страх. Они построили дом, посадили виноградник, написали книги, сделали вино. Они стали друг для друга всем — опорой, утешением, единственной константой в мире, который непрерывно менялся и рушился. Но эта болезнь вдруг напомнила Алексею о том, о чём он старался не думать. О том, что всё это может кончиться. Что однажды — не сейчас, нет, но когда-нибудь — один из них останется без другого. И эта мысль была такой невыносимой, такой холодной, что Алексей зажмурился и несколько минут сидел неподвижно, стараясь не дышать. Потом он взял себя в руки. Сейчас не время для страха. Сейчас нужно, чтобы Митя поправился. Дни потянулись медленно, как холодный сироп. Мари взяла на себя хозяйство: готовила бульоны, поила Дмитрия чаем с мёдом, меняла постельное бельё. Жан присматривал за виноградником — Алексей теперь почти не выходил из дома, только на час-другой, когда Мари соглашалась посидеть с больным. Всё остальное время он был рядом. Дмитрий то проваливался в сон, то выныривал обратно. В минуты просветления он пытался шутить — слабо, одними уголками губ. «Ты похож на сиделку», — сказал он однажды. «Я и есть сиделка», — ответил Алексей. «Плачу двойное жалованье». «Ты мне уже заплатил. Вперёд. За всю жизнь». Дмитрий улыбнулся и снова закрыл глаза. На пятый день ему стало хуже. Кашель усилился, температура не спадала, доктор Легран снова пришёл и на этот раз был мрачнее обычного. — Если завтра не станет легче, — сказал он тихо, чтобы Дмитрий не услышал, — я не могу обещать... — Станет, — перебил Алексей. — Обязательно станет. Доктор Легран посмотрел на него и почему-то не стал спорить. В ту ночь Алексей не сомкнул глаз. Он сидел у постели и держал Дмитрия за руку — горячую, сухую, такую знакомую. Он вспоминал всё: первое лето в Крыму, сарай, свечи, как Дмитрий стоял на коленях и смотрел в стену. Их первый поцелуй на террасе. Бегство из России. Дом, который они построили своими руками. Виноградник. Книги. Закаты над морем. Утро, когда он проснулся и увидел, что Дмитрий улыбается во сне. — Ты не можешь уйти, — сказал он шёпотом. — Ты слышишь? Не можешь. Мы ещё не всё сделали. Мы ещё не съездили в Париж во второй раз. Не дописали твой роман. Не вырастили новый сорт винограда. Не встретили старость. Ты обещал мне — помнишь? Поэтому останься. Дмитрий не отвечал. Но его пальцы чуть сжали руку Алексея — слабо, едва заметно. И Алексею показалось, что это ответ. Кризис миновал на седьмой день. Утром Алексей проснулся в кресле у постели — он всё-таки задремал под утро, — и увидел, что Дмитрий смотрит на него. Глаза у него были ясные, не затуманенные жаром. И лоб, когда Алексей потрогал его, был прохладным. — Доброе утро, — сказал Дмитрий. Голос был слабым, но живым. — Доброе. — У Алексея перехватило горло. — Как ты? — Жив. Благодаря тебе. — Не говори глупостей. Это доктор Легран. И Мари. И микстура. — Это ты. Я слышал тебя. Ночью. — Дмитрий помолчал. — Ты сказал: «Останься». Я остался. Алексей ничего не ответил. Он наклонился, прижался лбом к плечу Дмитрия и замер. Дмитрий поднял руку — слабую, но живую, тёплую, — и положил ему на голову. Так они сидели долго. Потом пришла Мари, всплеснула руками, сказала, что они оба сумасшедшие, и побежала варить бульон. Дмитрий поправлялся медленно. Ещё две недели он не вставал с постели, ещё месяц — не выходил на улицу. Силы возвращались постепенно: сначала он начал читать, потом — делать короткие заметки в блокноте, потом — выходить на террасу, укутавшись в плед, и смотреть на море. Алексей всё это время был рядом. Он отменил все дела, кроме самых неотложных. Сидел с Дмитрием на террасе, читал ему вслух французские газеты, рассказывал о винограднике. Они говорили — больше, чем за последние несколько лет. Болезнь сняла какой-то невидимый барьер, и слова, которые раньше казались слишком очевидными, чтобы их произносить, теперь говорились легко и просто. — Я боялся, — сказал Алексей однажды вечером. — Очень боялся. — Я знаю. Я тоже боялся. Не за себя — за тебя. Что ты останешься один. — Я бы не справился. — Справился бы. Но не хотелось бы. — Не хотелось бы, — эхом повторил Алексей. Они сидели на террасе, смотрели на закат. Ноябрьское солнце садилось в море, и небо было бледно-розовым, почти прозрачным. — Знаешь, — сказал Дмитрий, — я много думал. Пока лежал. — О чём? — О том, что мы слишком привыкли к своему счастью. Оно стало как воздух — мы его не замечаем. А оно хрупкое. Очень хрупкое. Одна болезнь, одна случайность — и всё. — Не говори так. — Я не для того, чтобы тебя расстраивать. Я для того, чтобы сказать: я ценю. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда мы ссоримся из-за пустяков. Даже когда ты ворчишь, что я неправильно режу хлеб. Всё это — счастье. Я хочу, чтобы ты знал. Алексей взял его за руку. — Я знаю, Митя. Я всегда знал. — Хорошо. — Дмитрий помолчал. — Тогда пообещай мне кое-что. — Что? — Если я умру первым — ты не будешь винить себя. Ты будешь жить дальше. Работать на винограднике. Пить вино. Смотреть на море. И иногда вспоминать меня. Без боли, без тоски. Просто с теплом. Алексей долго молчал. Потом сказал: — Обещаю. Но только если ты пообещаешь то же самое. — Обещаю. Они пожали друг другу руки — как когда-то, в четырнадцатом, когда заключали свой первый негласный договор. Потом Алексей притянул Дмитрия к себе, обнял — крепко, но осторожно, помня о его слабости. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. И я тебя. Больше, чем все слова, которые я написал. Закат догорал. Море шумело. Виноградник спал, укрытый осенней тишиной. Они сидели на террасе, держась за руки, и мир был полон тихого, хрупкого, бесконечно дорогого счастья.