16. Париж
13 июля 2026 г., 15:10
Весна 1935 года
Поезд прибыл на Лионский вокзал в полдень.
Дмитрий вышел на перрон первым — в новом пальто, которое они купили специально для этой поездки, с портфелем, где лежала рукопись и несколько писем от издателя. Алексей вышел следом, щурясь от яркого мартовского солнца, и первым делом закурил.
— Ну вот, — сказал он. — Париж.
— Ты здесь уже бывал.
— Проездом. Это другое.
Они стояли на перроне, пропуская поток пассажиров, и Дмитрий вдруг поймал себя на мысли, что совершенно счастлив. Не потому что Париж — хотя Париж был прекрасен, даже сквозь шум и копоть вокзала. А потому что Алексей стоял рядом, курил и смотрел на сводчатый потолок с таким выражением лица, будто прикидывал, насколько прочно он построен. Он всегда всё оценивал с точки зрения прочности. Дом, виноградник, отношения, жизнь.
— О чём ты думаешь? — спросил Дмитрий.
— О том, что свод сделан на совесть. Век простоит.
— Ты невыносим.
— Я практичен.
— Ты в Париже впервые за много лет. Посмотри по сторонам.
Алексей посмотрел. Потом перевёл взгляд на Дмитрия.
— Я смотрю, — сказал он. — И вижу, что ты улыбаешься. Это лучше любого свода.
Гостиница была маленькая, на левом берегу, недалеко от Люксембургского сада. Номер на четвёртом этаже, с окнами во двор, с узкой кроватью и умывальником за ширмой. Дмитрий, распаковывая чемодан, заметил, что кровать одна.
— Ты заметил? — спросил он.
— Что?
— Кровать одна.
Алексей выглянул из-за ширмы, куда уже успел повесить пальто.
— Заметил.
— И что ты думаешь?
— Я думаю, что мы уже двадцать лет спим в одной кровати. Было бы странно, если бы их было две.
Дмитрий рассмеялся. Алексей говорил, что это лучший звук на свете.
Днём они гуляли. Прошли по набережной Сены, мимо букинистов с их зелёными лотками. Дмитрий купил старый томик Верлена — потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Алексей купил гравюру с видом виноградников Бургундии.
— Для погреба, — сказал он. — Будет висеть над бочками.
— У нас в погребе темно.
— Я сделаю подсветку.
— Ты и электричество? Ты же в прошлый раз чуть не спалил сарай.
— Это был не сарай, а навес для инвентаря. И я не спалил, а только опалил.
— Жан потом месяц вспоминал.
— Жан всё вспоминает. У него память как у слона.
Они шли вдоль реки, спорили о пустяках, и солнце грело плечи, и пахло весной, водой и горячим хлебом из ближайшей булочной.
Вечером ужинали в маленьком ресторане на улице Сен-Жак. Издатель, Иван Сергеевич Крымов, устроил ужин в честь выхода французского перевода «Сада на камнях». Было человек десять — литераторы, критики, пара журналистов. Дмитрия усадили во главе стола. Он чувствовал себя неловко — не любил быть в центре внимания.
Алексей сидел напротив, пил вино и смотрел на Дмитрия тем самым взглядом, который за двадцать три года ничуть не изменился. Внимательным. Тёплым. Чуть насмешливым.
— Ваш друг, — сказал Крымов, наклонившись к Дмитрию, — всю дорогу на вас смотрит. Он критик?
— Нет. Он винодел.
— И что он думает о вашей книге?
— Он говорит, что это лучшее, что я написал.
— А вы ему верите?
— Абсолютно. — Дмитрий помолчал. — Он никогда мне не льстит. Он слишком меня любит для этого.
Крымов кивнул и перевёл разговор на другое. Но позже, когда все расходились, он сказал Дмитрию в дверях:
— Я рад, что у вас есть такой человек.
— Я тоже, — ответил Дмитрий.
На следующий день они пошли в Лувр.
Дмитрий вёл Алексея через залы, останавливаясь перед картинами, которые знал по репродукциям. Он рассказывал — о композиции, о свете, о том, как Делакруа использовал красный, а Вермеер — синий. Алексей слушал молча, кивал.
Перед «Джокондой» они простояли полчаса.
— Она меньше, чем я думал, — сказал Алексей.
— Все так говорят.
— И она не смотрит на тебя. Смотрит сквозь.
— Как один мой знакомый.
— Кто?
— Один мальчик из Крыма. Он тоже смотрел сквозь людей. Особенно когда ему было больно.
Алексей повернулся к нему.
— Ты сейчас о себе?
— Уже нет. — Дмитрий взял его под руку. — Сейчас я смотрю прямо. Особенно на тебя.
Они вышли из Лувра и сели в кафе напротив. Заказали кофе. Сидели, смотрели на прохожих, на голубей, на серое небо, которое вдруг прорвалось солнечным лучом.
— Знаешь, — сказал Дмитрий, — я думал, что никогда не попаду в Париж.
— Почему?
— Потому что планировал умереть в четырнадцать лет. Или в пятнадцать. Я не думал, что доживу до тридцати.
— А теперь?
— А теперь мне тридцать семь. Я сижу в парижском кафе с человеком, которого люблю. Мою книгу переводят на французский. У нас виноградник и дом у моря. — Он отпил кофе. — Это больше, чем я мог себе представить.
Алексей ничего не сказал. Просто взял его руку через стол и сжал. Этого было достаточно.
В последний вечер они гуляли по Монмартру.
Поднимались по крутым улочкам, мимо художников с мольбертами, мимо музыкантов с аккордеонами, мимо запахов жареных каштанов и дешёвого вина. Наверху, у базилики Сакре-Кёр, остановились. Город лежал внизу — море огней, убегающее к горизонту.
— Красиво, — сказал Алексей.
— Очень.
— Но у нас лучше.
— У нас море.
— И виноградник.
— И дом.
— И петух, который орёт по утрам.
— И Мари с её ворчанием.
— И Жан с его золотыми зубами.
— И мы.
Алексей обнял его за плечи. Они стояли на вершине холма, ветер трепал их волосы, и где-то внизу гудел Париж — чужой, прекрасный, бесконечный. Но их дом был не здесь. Их дом был там, где море, виноград и тишина.
— Завтра домой, — сказал Дмитрий.
— Домой, — эхом отозвался Алексей. — Мне нравится, как это звучит.
— Мне тоже.
Они вернулись в Ла-Сьоту через два дня. На пороге их встретила Мари — всплеснула руками, сказала, что они исхудали в своём Париже, и немедленно поставила варить суп. Жан пришёл с отчётом о винограднике и новостью, что соседский кот опять драл их петуха. Всё было как всегда.
Вечером они сидели на террасе, пили своё вино и смотрели на закат. Чемоданы ещё стояли неразобранными в прихожей. Париж остался где-то далеко — красивым воспоминанием, коротким праздником.
— Хорошо съездили, — сказал Алексей.
— Хорошо.
— Но дома лучше.
— Дома всегда лучше.
Дмитрий взял его за руку. Море шумело. Виноградник зеленел на склоне. Где-то в доме Мари гремела кастрюлями. И впереди была ещё целая жизнь — долгая, тихая, счастливая.
Обыкновенная. Их.
