Двое у моря

Палермо, август 1939 года Они отплыли из Марселя в конце июля. Пароход был старый, довоенный ещё — с облупившейся краской на бортах и пассажирами, которые говорили на пяти языках сразу. Дмитрий стоял на палубе и смотрел, как удаляется берег. Франция таяла в утренней дымке, а впереди уже проступала синяя полоса — открытое море, потом Сицилия. Алексей, как всегда, раскладывал вещи в каюте. Он не доверял это никому — даже Дмитрию, который, по его словам, «укладывал рубашки так, будто они виноваты перед ним». Дмитрий не спорил. За двадцать четыре года совместной жизни он привык, что порядок в их доме держится на Алексее. Сам он отвечал за слова, Алексей — за всё остальное. Поездка была идеей Алексея. — Нам нужно отдохнуть, — сказал он однажды вечером, откладывая газету. — В Европе неспокойно. Чувствуешь? Дмитрий чувствовал. Все чувствовали. Газеты пестрели заголовками о Гитлере, о Данциге, о переговорах, которые ни к чему не вели. По вечерам они слушали радио — голос из приёмника говорил по-французски, спокойно, но слова были тревожные. Война висела в воздухе, как гроза, которая никак не могла разразиться. Душно. Тяжело. Нечем дышать. — Поедем на Сицилию, — сказал Алексей. — Там тепло. Там море. Там виноградники, которые я давно хотел посмотреть. И там никто не говорит о политике. — Ты уверен? — Итальянцы говорят о еде. Это лучше. Дмитрий согласился. Ему нужна была тишина. Он как раз заканчивал третий роман — «Обратный билет», книгу о войне, о погибших, о Константине, — и чувствовал себя выжатым. Слова кончились. Осталась только усталость. Палермо встретил их жарой и запахом жасмина. Город был белым, ослепительным, шумным. Узкие улочки петляли между старыми домами, балконы увивал плющ, с рынка доносились крики торговцев. Пахло свежей рыбой, оливковым маслом, горячим хлебом и морем — вездесущим, солёным, тёплым. Они сняли комнату в маленьком пансионе на виа Макуэда, с окнами во внутренний двор, где росло апельсиновое дерево. Хозяйка, синьора Грация, полная вдова лет шестидесяти, говорила на таком диалекте, что Дмитрий понимал через слово. Но она улыбалась, поила их кофе и каждое утро спрашивала: «Signori, avete dormito bene?» — «Господа, хорошо ли вы спали?» И Дмитрий отвечал: «Bene, grazie», и это было правдой. Они спали хорошо. Впервые за много месяцев. По утрам они завтракали на балконе. Алексей варил кофе — он научился делать это по-итальянски, в медной джезве, которую купил на рынке в первый же день. Кофе получался густой, чёрный, горьковатый — идеальный. Дмитрий пил его медленно, глядя на улицу, и записывал что-то в блокнот. — Что ты пишешь? — спросил Алексей однажды. — Заметки. О жизни итальянцев. — Что именно? — Например, что они никогда не торопятся. Даже когда торопятся — они делают это медленно. У них есть время на кофе, на разговор, на то, чтобы просто сидеть на балконе и смотреть на прохожих. Мы так не умеем. — Мы — русские, — сказал Алексей. — Или французы. Сложно сказать. — Мы — мы, — ответил Дмитрий. — Это отдельная национальность. Алексей улыбнулся и налил себе ещё кофе. Днём они гуляли по городу. Дмитрий таскал Алексея по церквям — норманнским, арабо-норманнским, барочным. Он читал путеводитель вслух и рассказывал про мозаики Мартораны и Палатинской капеллы так, будто сам их создавал. Алексей слушал, кивал, иногда задавал вопросы — не потому что ему было очень интересно, а потому что ему нравилось, как Дмитрий рассказывает. У него загорались глаза, он начинал жестикулировать, и голос становился глубже. В такие моменты он был похож на того мальчика из Крыма, который когда-то стоял на ступенях усадьбы и смотрел на море, — только теперь он улыбался. Вечерами они сидели в траттории на площади Претория. Ели пасту с сардинами, пили местное вино — лёгкое, чуть терпкое, с привкусом вулканической почвы. Фонтан стыдливо прикрытых мраморных нимф журчал неподалёку. Где-то играл аккордеон. Мир был тёплым и медленным, и казалось, что война — это где-то далеко, на другой планете. Но она приближалась. В газетах, которые Алексей покупал каждое утро, писали о мобилизации в Германии, о передвижениях войск, о напряжении в Данциге. Муссолини произносил речи. Чемберлен слал телеграммы. Мир балансировал на краю, и все это знали. Однажды вечером, когда они сидели на балконе, Алексей сказал: — Если начнётся война, мы не сможем вернуться во Францию. По крайней мере, не сразу. — Я знаю. — Ты спокоен? — Я не спокоен. — Дмитрий отложил блокнот. — Но я не боюсь. Мы уже проходили через это. В четырнадцатом, в семнадцатом, в гражданскую. Мы выжили тогда — выживем и сейчас. — Тогда мы были моложе. — Тогда мы были детьми. Теперь мы взрослые. Это разница. Алексей взял его за руку. Они сидели на балконе, смотрели на апельсиновое дерево во дворе, и где-то далеко, за морем, собиралась гроза. Не та, что приходит с дождём и проходит через час. Та, что длится годы. — Мы справимся, — сказал Алексей. — Конечно, справимся. У нас виноградник. У нас дом. У нас... — У нас есть мы. Этого достаточно. — Этого достаточно, — эхом повторил Дмитрий. На следующий день они поехали смотреть виноградники. Алексей договорился через знакомых — у него везде были знакомые, он умел находить нужных людей, — и один винодел из-под Марсалы согласился показать им своё хозяйство. Звали его синьор Риццо, и он был похож на персонажа из оперы: невысокий, круглый, с огромными усами и голосом, который гремел на всю округу. — Benvenuti! — закричал он, увидев их. — Русские виноделы! Никогда не видел русских виноделов! — Мы французские виноделы, — поправил Алексей. — Русские, французские — какая разница! Вы пьёте вино? Значит, вы свои! Хозяйство у синьора Риццо было небольшое, но образцовое. Лозы росли на каменистых склонах, продуваемых морским ветром. Земля была чёрная, вулканическая — Этна давала о себе знать даже здесь, на западном берегу. Алексей ходил между рядами, трогал листья, пробовал ягоды, задавал вопросы. Дмитрий шёл следом и записывал. — Смотри, — говорил Алексей, — у них шпалеры ниже, чем у нас. Ветром меньше бьёт. И полив по-другому устроен — видишь канавки? Вода не застаивается. — Ты хочешь переделать наш виноградник? — Хочу попробовать. Не всё, но кое-что. Синьор Риццо показывал им погреб — огромные дубовые бочки, в которых вызревала марсала, и современные стальные чаны для белых вин. Он рассказывал о технологии, о сборе, о том, как вулканическая почва меняет вкус винограда. Алексей слушал, кивал, запоминал. Потом они сидели на террасе его дома и дегустировали. Синьор Риццо выставил шесть бутылок — от лёгкого белого до густой, янтарной марсалы, которая пахла орехами и мёдом. Дмитрий пил мало — он вообще был равнодушен к алкоголю, — но за компанию пробовал всё. Алексей, напротив, смаковал каждый глоток, закрывал глаза, причмокивал. — Eccellente, — говорил он. — Просто превосходно. Синьор Риццо сиял. — Вы должны приехать ещё! — говорил он на прощание. — Привозите своё вино. Устроим дегустацию — французы против итальянцев! — Договорились, — сказал Алексей. Они возвращались в Палермо на закате. Поезд шёл вдоль берега, и море было золотым, и горы на горизонте — синими. Дмитрий смотрел в окно и думал: запомнить. Нужно запомнить этот свет, этот запах, это чувство — когда Алексей сидит рядом, положив голову ему на плечо, и тихо посапывает во сне. Через две недели они вернулись во Францию. А ещё через три дня Германия напала на Польшу. P.S. Заметки Дмитрия о Сицилии «Итальянцы говорят о еде так, как русские говорят о душе, а французы — о свободе. Это не просто еда — это философия. Паста должна быть al dente, кофе — обжигающим, вино — местным. Никаких компромиссов». «Синьора Грация каждое утро спрашивает, хорошо ли мы спали. Я отвечаю: „Bene, grazie“. И это не вежливость — я действительно сплю лучше. Может быть, потому что рядом море. Может быть, потому что рядом Алексей. Может быть, потому что здесь проще дышать». «Синьор Риццо сказал: „Вино не любит спешки. Виноград растёт на вулкане — он впитывает терпение земли“. Я подумал: мы тоже выросли на вулкане. Только наш вулкан был не из лавы, а из жестокости, войны и бегства. Но мы тоже научились терпению. И, кажется, стали хорошим вином». «Алексей спит, положив голову мне на плечо. Поезд качает. За окном — Сицилия. Я счастлив. Это всё, что нужно записать».