Двое у моря

Запись из дневника Дмитрия Васнецовского 3 января 1944 г. Новый год встретили вдвоём. Мари ушла к сестре, Жан — к сыну. Мы сидели у камина, пили своё вино (урожай тридцать девятого, один из последних хороших перед войной) и слушали радио. Передавали сводки с фронта — союзники продвигаются в Италии, русские гонят немцев на запад. Алёша сказал: «Может быть, в этом году всё кончится». Я ничего не ответил. Я боюсь надеяться. Надежда — это слишком хрупкая вещь, особенно сейчас. В полночь мы вышли на террасу. Было холодно, небо ясное, звёзды крупные, какие-то зимние. Алёша взял меня за руку, и мы стояли так несколько минут. Потом он сказал: «С Новым годом, Митя. С последним годом войны». Я сказал: «Дай бог». И мы вернулись в дом. Я не писал дневник почти два года. Не мог. Слова казались бессмысленными — кому они нужны, когда мир горит? Но сегодня я достал старую тетрадь и подумал: нужно записывать. Хотя бы для себя. Хотя бы чтобы помнить. Запись из дневника Алексея Воронова 15 февраля 1944 г. Сегодня опять приходили люди из Сопротивления. Двое — молодые, лет по двадцать, не больше. Мальчики, по сути. Один ранен — пуля прошла навылет через плечо, кость не задета, но крови потерял много. Митя перевязывал его, а я стоял у окна и смотрел на дорогу. У нас теперь всегда так: один работает, другой караулит. У них были документы, которые нужно переправить в Тулон. Я сказал, что отвезу. Митя хотел ехать вместо меня, но я запретил. Он злился — у него теперь есть эта черта, которой не было в юности: он злится, когда я его не пускаю в опасность. Как будто я должен сидеть дома и ждать, пока он рискует. Нет уж. Мы в этом вместе. Вернулся поздно. Митя не спал, ждал. Обнял меня в дверях — молча, крепко. От него пахло кофе и тревогой. Я сказал: «Всё хорошо. Документы ушли». Он кивнул, но рук не разжал. Иногда мне кажется, что эта война никогда не кончится. Но когда он меня обнимает, я верю, что кончится. Запись из дневника Дмитрия Васнецовского 20 марта 1944 г. Весна пришла рано. Миндаль уже цветёт, и виноградник начинает просыпаться. Алёша целыми днями работает — обрезает лозы, чинит шпалеры, возится с землёй. Говорит, что война войной, а виноград ждать не будет. Я смотрю на него из окна кабинета. Ему уже сорок восемь. Но он всё такой же — прямой, сильный, с этим своим упрямым выражением лица. Когда он работает, он не думает о войне. Он думает о будущем. О том, что мы будем делать, когда всё это кончится. Я пытаюсь писать, но не могу. Слова не идут. Может быть, потому что всё, что я хочу сказать, — это «я люблю тебя», а я уже говорил это тысячу раз. Может быть, нужно говорить ещё. Запись из дневника Алексея Воронова 8 мая 1944 г. Сегодня у нас ночевали трое. Один — совсем мальчик, лет семнадцати, из еврейской семьи. Его родители остались в Лионе, он не знает, живы ли. Митя отдал ему свой свитер — тот, синий, который я связал ему три года назад. Потом, когда мальчик уснул, Митя сидел у камина и смотрел на огонь. Я спросил: «О чём ты думаешь?» Он сказал: «О том, сколько ещё детей должно погибнуть, прежде чем это кончится». Я не знал, что ответить. Я взял его за руку, и мы сидели так до рассвета. Запись из дневника Дмитрия Васнецовского 6 июня 1944 г. Высадка в Нормандии. Мы узнали утром, по радио. Алёша поймал волну — BBC, кажется, или «Свободная Франция», — и мы слушали, затаив дыхание. Союзники высадились на побережье. Тысячи кораблей. Десант. Бои идут в нескольких местах. Я заплакал. Первый раз за много лет. Алёша обнял меня, и мы стояли, прижавшись друг к другу, и слушали, как трещит приёмник. Вечером мы выпили бутылку того самого вина — урожай тридцать девятого, последнюю. Алёша сказал: «Мы дожили». Я сказал: «Ещё не конец». Он сказал: «Но уже видно свет». Запись из дневника Алексея Воронова 15 августа 1944 г. Они здесь. Американцы. Союзники высадились в Провансе — операция «Драгун». Мы слышали канонаду с утра, а к вечеру по дороге пошли грузовики. Я стоял на террасе и смотрел, как они едут — бесконечная колонна, машины, танки, солдаты. Митя стоял рядом, держал меня под руку. Соседи высыпали на улицу. Кричали, махали руками, плакали. Старый Жан, который почти не выходит из дома, приковылял к воротам с бутылкой вина и угощал всех подряд. Мари обнимала незнакомых людей. Солдаты улыбались, бросали детям шоколадки. Мы с Митей стояли на террасе и не шли вниз. Не потому что не радовались — просто не могли. Слишком много всего. Четыре года страха, потерь, ожидания. Это не уходит за один день. Вечером мы сидели у камина. Митя сказал: «Ты помнишь, как мы стояли на этой же террасе в сороковом, когда пришли немцы?» Я помнил. Тогда мы тоже стояли и смотрели, но на дороге были другие грузовики. И тишина была другая. — Тогда мы думали, что это конец, — сказал я. — А теперь? — А теперь — начало. Запись из дневника Дмитрия Васнецовского 25 августа 1944 г. Париж освобождён. Мы слушали радио весь день. Передавали, что генерал де Голль прошёл по Елисейским Полям. Что люди плачут от счастья. Что бои ещё идут, но город свободен. Алёша сказал: «Помнишь, мы были там в тридцать пятом? Сидели в кафе напротив Лувра. Ты купил томик Верлена. Я купил гравюру с виноградниками». Я помнил. Кафе, голуби, серое небо, которое вдруг прорвалось солнцем. Мы были так счастливы тогда. — Мы ещё вернёмся туда, — сказал Алёша. — Когда всё кончится. — Когда всё кончится. Я верю ему. Теперь я верю. Запись из дневника Алексея Воронова 12 сентября 1944 г. Сегодня мы с Митей спустились к морю. Первый раз за долгое время — просто так, не по делу, не прячась от патрулей. Пляж был пустой, только чайки. Мы сидели на гальке, смотрели на волны. Митя снял ботинки и зашёл в воду по щиколотку — он всегда это делал, ещё в Крыму. Я смотрел на него и думал: «Мы выжили. Опять. В третий раз». Первая война — четырнадцатый год. Вторая — революция, бегство из России. Третья — эта. И каждый раз мы выходили живыми. Я не знаю, за что нам это. Может быть, за то, что мы есть друг у друга. Митя обернулся и улыбнулся мне — той самой улыбкой, которой он улыбался в тридцать пять лет, в двадцать, в четырнадцать. Я подумал: «Я люблю его. Я любил его тогда, в двенадцатом, когда он стоял на ступенях и щурился от солнца. Я люблю его сейчас. Я буду любить его всегда». Запись из дневника Дмитрия Васнецовского 1 октября 1944 г. Сегодня мы начали восстанавливать виноградник. Часть лоз пришлось выкорчевать — они погибли, когда мы не могли ухаживать за ними как следует. Алёша говорит, что посадит новые, из тех саженцев, что сохранил Жан. «Через три года будет первый урожай», — сказал он. Я ответил: «Ты говорил то же самое в девятнадцатом». Он засмеялся. Мы работали до вечера. Спина болит, руки в земле, но на душе легко. Как будто вместе с сорняками мы вырываем что-то ещё — страх, усталость, память о плохом. Вечером сидели на террасе. Алёша задремал в кресле — устал. Я смотрел на него и думал: «Мы прожили вместе двадцать девять лет. Двадцать девять. Целая жизнь. И я хочу ещё столько же». Запись из дневника Алексея Воронова 31 декабря 1944 г. Последний день года. Мы сидим у камина, как всегда. Вино — первое послевоенное, ещё молодое, но уже неплохое. Митя пишет в своей тетради — я вижу, как он хмурится, подбирая слова. Я пишу в своей. Сегодня приходил Жан с женой. Мари испекла пирог — из настоящей белой муки, которую удалось достать по случаю. Мы сидели впятером, пили, смеялись, вспоминали. Жан сказал: «Я всегда знал, что вы, русские, странные. Но теперь я знаю, что вы ещё и везучие». Я ответил: «Не везучие. Просто вместе». Когда они ушли, Митя взял меня за руку и сказал: «С Новым годом, Алёша». Я сказал: «С новым годом, Митя. С первым годом мира». Мы вышли на террасу. Звёзды были яркие. Море шумело — как всегда, как тридцать лет назад, как тысячу лет назад. Я подумал: «Мы дожили. Мы счастливы. Этого достаточно». На этом записи за 1944 год заканчиваются. Следующая тетрадь Дмитрия открывается записью от 9 мая 1945 года — одной-единственной фразой: «Война окончена. Алёша спит. Я смотрю на него и не могу насмотреться».