Двое у моря

Из архива журнала «Lettres Françaises», май 1954 года Специальный корреспондент «Lettres Françaises» посетил господина Дмитрия Васнецовского, лауреата премии Французской академии для иностранных авторов, в его доме на юге Франции. Господин Васнецовский, русский эмигрант, живущий во Франции с 1918 года, редко даёт интервью, но для нашего издания сделал исключение. Беседовал Жан-Люк Мерсье. — Господин Васнецовский, позвольте начать с банального вопроса: как вы стали писателем? — Я не стал писателем. Я им родился. Или, точнее, стал им в четырнадцать лет, хотя тогда ещё не знал этого. Писательство — это не профессия, это способ существования. Вы смотрите на мир иначе. Вы всё время переводите реальность в слова. Иногда это проклятие, иногда — спасение. — Что случилось, когда вам было четырнадцать? — Я провёл лето в Крыму. Это было... особенное лето. — Пауза. — Скажем так: я узнал, что люди устроены сложнее, чем мне казалось. И что слова имеют вес. Иногда — слишком большой. — Вы говорите о вашем романе «Лето 1912 года»? — Отчасти. — Многие читатели и критики считают, что эта книга автобиографична. Это так? — Всякая книга автобиографична, если автор честен. И всякая книга — вымысел, если автор умеет писать. «Лето 1912 года» — это не мемуары. Это роман. Но я действительно провёл то лето в Крыму. И я действительно знал людей, похожих на моих персонажей. — Вы поддерживаете с ними отношения? — Некоторые из них погибли на войне. С другими мы... разошлись. — Пауза. — Время и расстояние меняют всё. Иногда к лучшему. Иногда нет. — Вы упомянули войну. Вы прошли через две мировые войны, через революцию, через изгнание. Как это повлияло на ваше творчество? — Война отнимает слова. Вы не можете писать, когда мир горит, — по крайней мере, я не мог. Во время Первой мировой я был слишком молод и слишком растерян. Во время Второй — слишком занят тем, чтобы выжить. Я написал свою третью книгу, «Обратный билет», только в тридцать седьмом — почти через двадцать лет после событий. Словам нужно время, чтобы созреть. Как винограду. — Вы сравниваете писательство с виноделием? — Я живу на винограднике. Это неизбежно. — Улыбается. — Но да, я думаю, что это схожие процессы. И там, и там нужно терпение. И там, и там результат зависит от почвы, от погоды, от случая. И там, и там нельзя торопиться. — Вы сами работаете на винограднике? — Нет. Я только мешаю. — Смеётся. — Этим занимается мой... друг. Я же в основном пишу. И читаю. — Давайте поговорим о России. Вы скучаете по ней? — Я скучаю не по России. Россия — это слишком большое слово. Я скучаю по запаху кипарисов в крымском поместье. По тому, как шумит море в сентябре. По тому, как пахнет снег в Петербурге — я помню этот запах, хотя прошло почти сорок лет. По голосам людей, которых больше нет. Это не ностальгия по стране. Это ностальгия по времени. По тому, что ушло навсегда. — Вы могли бы вернуться? Теперь, после смерти Сталина, многие эмигранты задумываются об этом. — Нет. Я не мог бы. Мой дом — здесь. — Показывает рукой на окно, за которым виднеется море. — Я строил его тридцать шесть лет. Здесь моя земля. Мой виноградник. Мои книги. Моя жизнь. Россия осталась в прошлом. Я благодарен ей за то, что она мне дала, — язык, культуру, память. Но я не вернусь. — Ваш французский почти безупречен. Но вы пишете по-русски. Почему? — Потому что на французском я научился говорить. А на русском — чувствовать. Это разные вещи. Можно прожить жизнь на чужом языке и быть счастливым. Но писать — писать можно только на том языке, на котором вы впервые сказали «я люблю». — Вы говорили это по-русски? — Да. — Долгая пауза. — И не только это. — В ваших книгах часто присутствует тема... как бы это сказать... глубокой связи между людьми. Дружбы, которая перерастает в нечто большее. Это ваш личный опыт? — Молчит несколько секунд. — Я пишу о том, что знаю. О верности. О доверии. О том, как один человек может стать для другого целым миром. Это не обязательно романтическая история. Это история человеческой близости. Той близости, которая выдерживает войны, революции, изгнание и время. — Вы говорите об этом с большим чувством. — Я говорю об этом как человек, который знает, о чём говорит. — Снова пауза. — В моей жизни есть люди, которые... человек, который... без которого я не был бы тем, кто я есть. Этого достаточно. — Если бы вы могли дать один совет молодым писателям, что бы вы сказали? — Пишите правду. Не красивую, не удобную, не ту, которую от вас ждут. Правду. Даже если она страшная. Даже если она делает вас уязвимым. В этом единственный смысл литературы — в честности. Всё остальное — просто слова. — И последний вопрос. О чём вы думаете, когда смотрите на море? — О том, что мне повезло. — Улыбается. — Я жив. Я занимаюсь тем, что люблю. И рядом со мной люди, которых я люблю. Это больше, чем я заслужил. Гораздо больше. После интервью господин Васнецовский проводил меня до ворот. На террасе я заметил высокого человека. Он обрезал виноградные лозы и, увидев нас, кивнул господину Васнецовскому. Тот кивнул в ответ. В этом коротком обмене жестами было что-то, что я не смог до конца понять, но что показалось мне более красноречивым, чем всё интервью. Я спросил господина Васнецовского, кто это. Он ответил: «Мой друг. Мы вместе уже очень давно». И улыбнулся — иначе, чем в течение всего разговора. Той улыбки я не забуду. Жан-Люк Мерсье