В активном (загробном) поиске

Двери грохочут за спиной Гермионы с таким оглушительным звуком, словно все сейфы Гринготтса падают на дно маминой любимой сковородки. В ту же секунду розовый туман перед ней нехотя рассеивается, и Грейнджер жмурится. Не от божественного сияния или ангельского света, а от самого настоящего насилия над своей сетчаткой, куда мозг проецирует ядрёную картинку. Перед ней студия, которая выглядит так, как если бы продюсеры британского телевидения девяностых годов дорвались до неограниченного бюджета, магии и запасов ЛСД. Мраморные трибуны приторно-розового цвета уходят высоко вверх, заполненные людьми (очевидно, местными не совсем живыми жителями). Публика не выглядит заинтересованной, а больше походит на статистов, которым жестко зажали гонорар за массовку. В чем дело? Не настолько часто вас тут балуют такими шоу, если я всё верно поняла! Грейнджер злится, несмотря на то, что пару секунд назад вообще не хотела здесь быть. О, женская природа! В воздухе над сиденьями колышутся огромные неоновые сердца, мерцая ядовито-розовым светом. Каждое сердечко затейливо присыпано снегом и ягодами омелы. В центре сцены — три высокие голубые стойки для участников, а напротив них — одинокий пушистый трон цвета фуксии для «главного приза». То есть для неё. Гермиона твердо решила саботировать этот балаган. Чтобы остаться одинокой, гордой и самодостаточной личностью в вечности, нужно сразу заявить о себе как о противной стерве. Она подходит к креслу и пытается развалиться в нём максимально вульгарно. Как назло сползти на копчик, широко расставить ноги и пренебрежительно скрестить руки на груди не получается. План «быть отвратительной» тут же терпит крах, столкнувшись с суровой текстильной реальностью. Утягивающие трусы, в которые Гермиона самонадеянно втиснулась утром ради пятиминутной речи, мгновенно врезались в бёдра. Жесткие косточки пуш-апа упёрлись в грудину, угрожая проткнуть её уже нефункционирующие (но все еще дорогие) лёгкие, а узкая юбка костюма предательски треснула бы по шву при малейшем лишнем движении. Вечность вечностью, а остаться с голым задом перед всем райским персоналом и населением бывшему Министру магии не позволял статус. Гермиона шумно выдыхает и вынуждено возвращает идеально прямую осанку. Грёбаная эргономика загробного мира. — Чудесно выглядите, Министр! Осанка — просто блеск, — Анджелина материализуется по правую руку, держа наготове перламутровый планшет с мерцающим пером. — Правила просты, как министерская инструкция по эвакуации на вашей двери. Три раунда. И в финале — самое интересное: мы завяжем вам глаза для Поцелуя вечного выбора. Если всё случится, и вы выберете того, кто выберет вас, вы сможете исправить главную оплошность вашей земной жизни. Ну что, готовы узнать, кто жаждет разделить с вами облака? Гермиона хмыкает, мысленно готовясь разносить кандидатов в пух и прах. — Итак, кандидат номер один! — провозглашает Анджелина под бодрый джингл духовых. Грейнджер оборачивается в поисках музыкантов: конечно, это отряд купидончиков, кто же еще. Труба одного из них норовит накрыть его целиком при любом неосторожном движении, но ангел-артист самозабвенно играет. Экран за левой стойкой вспыхивает жидким золотом и серебром, и из облака искр шагает мужчина. Гермиона чуть щурится, чтобы разглядеть принца, и её челюсть совершенно неграциозно падает вниз. Это Златопуст Локонс, Мерлин его подери! Но не тот пускающий слюни старик из больницы Святого Мунго, каким он, по слухам, покинул земной мир пару лет назад, а тот самый триумфальный Локонс образца тысяча девятьсот второго года. Золотистые кудри лежат идеальной, упругой волной (явно не без помощи чар сильной фиксации), бирюзовая мантия сияет гладкостью, а белозубая улыбка способна ослепить целую роту дементоров. Он тут же ловит взглядом невидимую камеру, делает оборот и шлёт свой фирменный воздушный поцелуй. Гермиону прошибает такой мощный заряд испанского стыда, что она в третий раз искренне жалеет, что нельзя окочуриться снова. Перед глазами вертится калейдоскоп воспоминаний со второго курса: ее глупые, полные девичьих вздохов валентинки, сердечки на полях пергаментов по Защите от темных искусств и абсолютная слепая вера в его выдуманные подвиги. Мерлин, ей тридцать пять лет, она управляла страной, а сейчас загробный мир услужливо вытащил из её подсознания этот позор препубертатного периода! — Приветствую вас, прекрасная леди! И вас, мои неземные фанаты! — Локонс царственным жестом машет оживившейся публике. — Рад сообщить, что даже здесь, на Небесах, вы можете приобрести мою новую автобиографию «Моя идеальная вечность» всего за три сикля! О, подождите, здесь же нет денег? Тогда за три ваши искренние улыбки! Неестественный хохоток срывается с его чересчур сочных губ. Он, что, намазал их плампером? Гермиона трёт переносицу, пытаясь вытравить лишние мысли. Мужчина сошел с ума на земле, умер в беспамятстве, но его раздутое эго материализовалось в раю в своей безупречной форме. Удивительно. Локонс даже сейчас не смотрит на неё, а увлеченно подмигивает своему отражению в глянцевой поверхности стойки. Опасность остаться с ним на вечность стремилась к абсолютному нулю, и Грейнджер слегка расслабляется. — Прекрасное начало, интригующе! — оптимистично подбадривает то ли себя, то ли Грейнджер Анджелина, делая пометку в планшете. Зрители тоже заводятся понемногу, и по студии пробегает волна нестройных аплодисментов. — А теперь встречаем кандидатов номер два и три. Нам пришлось экстренно выдергивать их прямо с Трафальгарской площади, так что пардон за спецэффекты! Вместо красивых искр правые стойки взрываются глухим, раскатистым хлопком. В воздухе клубы тяжелого черного дыма, отчетливо пахнущие палёной шерстью, порохом и немного хвоей. Пока завеса немного рассеивается и Гермиона громко кашляет (в горле першит вполне по-земному), на площадке у стоек оказываются двое. Никаких парадных мантий, идеальных укладок или белозубых улыбок. Они одеты в боевую аврорскую форму, которая сейчас выглядела так, словно её пропустили через шредер, а затем попытались сжечь. Знакомые (даже слишком) лица обоих покрывает густой слой копоти, волосы стоят дыбом, а на разорванной местами одежде фиолетовые подпалины от какого-то явно мерзкого темного заклинания. Самое смешное в том, что ни Рон Уизли, ни Драко Малфой вообще не обращают внимания на студию, розовый мрамор или парящие сердца. Они продолжают яростно орать друг на друга, жестикулируя так активно, словно собираются сойтись в рукопашную прямо через мгновение. — Ты недоумок, Малфой! — кричит Рон, пытаясь оттереть сажу со щеки, отчего та становится только грязнее. — Я же ясно сказал: «Не трогай коробку под елкой!». Это Трафальгарская площадь, самый центр Лондона, канун Рождества! Не добрые эльфы подбрасывают туда подарки! — Уизел, закрой свой рот, пока я не сшил его тебе! — не менее яростно шипит Драко, тщетно пытаясь пригладить свои обычно безупречные платиновые волосы, которые сейчас напоминают гнездо взбесившейся (и сгоревшей прямо там) пикси. — Твои лыжи двенадцатого размера создают столько вибрации, что этот артефакт сдетонировал бы, даже если бы я просто на него чихнул! Ты сам наступил на триггерный контур, признай это, рыжий кусок идиота! — Да если бы я не прыгнул вперед и не заставил тебя упасть, от тебя бы даже мокрого места не осталось! — О, Салазар, спасибо, Уизли! Великое спасение! Если ты еще не понял, мы либо в коме, либо на том свете, и мне придется слушать твоё примитивное нытье здесь целую вечность! Рон замирает, осекается на полуслове и оглядывает розовое безумие вокруг. Дважды моргает, когда видит Локонса за стойкой, и обессиленно опускает руки. Кажется, дошло. Удивительно, что Малфой так быстро сориентировался. Самой Гермионе понадобилось почти полдня здесь, чтобы осознать непоправимое. Анджелина наклоняется к креслу Гермионы и заговорщически шепчет: — Глупая смерть на задании. Темный артефакт в коробке с бантиком прямо под главной елкой и случайная детонация во время обезвреживания. Никто, кроме них, не пострадал. Зато посмотрите, какие мужчины прямо в нужное время! Рон, наконец, фокусируется на Гермионе. Его круглые глаза становятся еще больше, а рот забавно приоткрывается. — Гермиона?! — выдыхает он, делая шаг вперед. — Ты… ты тоже здесь? Погоди, а Министерство? Малфой резко разворачивается. Его голова дергается в сторону её трона с такой скоростью, что Гермиона всерьез пугается за его шейные позвонки. Конечно, зря. Их взгляды встречаются, и внутренний манифест Гермионы «Спасай свою независимость» мгновенно рассыпается в прах, оставив после себя лишь панику и предательский румянец, который, вопреки всем законам биологии мертвых, обжигает ей щеки. Драко смотрит в упор. Без привычной холодности и безупречной вежливости, которой он методично отгораживался от неё последние три года, когда они пересекались на официальных собраниях и отчетах Аврората. Гермиона молится, чтобы не выдать себя тут же. Кстати, учитывая новое место отправки молитвы, можно ли рассчитывать, что она сработает быстрее и с большей вероятностью? Бр-р-р, что за бред лезет в голову?! Прямо сейчас внутри неё с грохотом взрывается заколоченный в самый дальний угол души гештальт. Она сохла по Малфою. Сохла долго, мучительно и совершенно нелогично для взрослой, рациональной женщины. Это началось года три назад, когда он вернулся в Британию после долгой эмиграции и возглавил сектор оперативного реагирования. Каждый раз, когда Малфой заходил в её кабинет — подтянутый, в идеально сидящей черной мантии, пахнущий дорогим парфюмом и легким, едва уловимым высокомерием — у Гермионы внутри всё замирало и тут же разбивалось вдребезги. Но груз школьного прошлого и, главное, её статус первого лица связывали её по рукам и ногам. Министр магии не может просто так подойти к подчиненному, бывшему Пожирателю, и сказать: «Знаешь, Малфой, твои длинные пальцы на отчетах сводят меня с ума, не хочешь ли ты использовать их сегодня вечером до другому назначению?». Она выбирала оставаться строгой, недоступной, ледяной и безупречной. И вот результат — безупречная смерть в тридцать пять лет прямо на работе. Сейчас Драко стоит перед ней в обгоревших лохмотьях боевой мантии, с лицом в саже, растрепанный и злой. И он … чертовски хорош. Даже в таком виде от него веяло той опасной привлекательностью, против которой у Гермионы не было абсолютно никаких аргументов. Малфой медленно окидывает долгим взглядом её ярко-красный костюм, на секунду задерживается на линии груди (Гермиона выпрямляется еще сильнее) и криво, привычно ухмыляется, хотя, кажется, в глубине серых глаз мелькает что-то очень похожее на облегчение. — Надо же, Грейнджер, — негромко, со своим фирменным потягиванием говорит он, игнорируя Локонса и ошарашенного Уизли. — Кажется, британская бюрократия понесла невосполнимую утрату. И судя по этим выдающимся декорациям, Высший Совет решил наказать нас твоим обществом за все земные грехи.