Ты не уйдешь

Поезд прибыл в Екатеринбург поздним вечером. Кирилл вышел на перрон, и холодный ветер сразу ударил в лицо, заставляя съёжиться и натянуть капюшон поглубже. Город встретил его привычной серостью — снег, перемешанный с грязью, хлюпал под ногами, фонари тускло освещали мокрый асфальт. Он не взял такси — пошёл пешком, хотя сумка тянула плечо, а ноги гудели от долгого сидения в поезде. Ему нужно было пройтись, проветриться, попытаться оставить хотя бы часть этой московской боли где-то между вокзалом и домом. Он шёл медленно, глядя себе под ноги, и чувствовал, как холод пробирается сквозь куртку, заставляя дрожать. В груди всё ещё жила та пустота, которая поселилась там после слов Вани. «Ты для меня никто» — эти слова отдавались эхом в голове, и каждый раз, когда он вспоминал их, внутри что-то сжималось. Он пытался думать о чём-то другом — о новой песне, о подписчиках, о том, что нужно сделать завтра, — но мысли возвращались к одному и тому же. Домой он добрался через сорок минут. Старая пятиэтажка в спальном районе встретила его запахом сырости и кошачьей мочи в подъезде. Он поднялся на третий этаж, достал ключи, открыл дверь и шагнул в темноту своей квартиры. Тишина была оглушающей — только холодильник гудел на кухне да часы тикали на стене. Он не стал включать свет. Прошёл в комнату, скинул куртку прямо на пол, упал на кровать лицом вниз. Пружины скрипнули, и он несколько минут лежал неподвижно, чувствуя, как тело постепенно расслабляется после долгого дня. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Он пытался дышать ровно, но каждый вдох отдавался болью в груди. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. В комнате было темно, лишь слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене бледную полосу. Кирилл смотрел на эту полосу и думал о том, как всё могло бы быть по-другому. — Если бы я не пошёл на тот концерт, — прошептал он в тишину. — Если бы я не взял этот плакат. Если бы я просто остался дома... Но он знал, что это ложь. Он пошёл бы. Он всегда пошёл бы. Потому что Ваня был его наваждением, его одержимостью, его единственной надеждой на что-то большее. И теперь эта надежда лежала в руинах. Он закрыл глаза, и перед ним снова встала сцена в коридоре студии: Ваня, смотрящий на него сверху вниз, его холодный голос, его безразличный взгляд. Кирилл почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он сел на кровати, сжал голову руками и замер, пытаясь успокоиться. — Почему? — прошептал он. — Почему ты так поступаешь со мной? Я же ничего тебе не сделал. Я любил тебя. Я просто хотел быть рядом. Почему? Слёзы снова потекли по его щекам, горячие и солёные. Он плакал тихо, беззвучно, чувствуя, как влага стекает по подбородку и капает на джинсы. Он ненавидел себя за эти слёзы, за свою слабость, за то, что не мог просто взять и забыть. Он встал, шатаясь, и прошёл на кухню. Включил свет — яркий, резкий, ударивший по глазам. Налил стакан воды, выпил залпом, но в горле всё равно пересохло. Он прислонился к стене и смотрел на кухонный стол, на котором лежал нож. Обычный кухонный нож, с деревянной ручкой и слегка затупленным лезвием. Он смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается странное, тёмное желание. — Нет, — сказал он вслух, отворачиваясь. — Нет. Ты не будешь делать этого. Ты сильнее. Он вернулся в комнату, но мысли не уходили. Они крутились вокруг одного — вокруг боли, которую он чувствовал, и вокруг желания сделать так, чтобы она исчезла. Хотя бы на мгновение. Хотя бы ценой чего-то. Он сел на пол, прислонился спиной к кровати и обхватил колени руками. В комнате было холодно — батареи едва грели, — и он дрожал. Он смотрел на свои руки, на бледную кожу, на тонкие голубые вены, которые просвечивали сквозь неё. И вдруг он вспомнил, как Ваня сжимал его запястья, оставляя синяки. Как его пальцы впивались в кожу, оставляя следы. Кирилл провёл пальцами по своему запястью, чувствуя пульс под кожей. Он нажал сильнее, и боль пронзила руку, заставляя его вздрогнуть. Но это была хорошая боль — реальная, осязаемая, которая на мгновение заглушила ту, внутреннюю. Он встал и прошёл в ванную. Открыл шкафчик, где лежали бритвенные принадлежности. Достал лезвие — тонкое, острое, идеально гладкое. Он держал его в руках, чувствуя, как холод металла касается пальцев, и смотрел на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, запавшие глаза, красные веки от слёз. Он выглядел как труп. — Ты хочешь этого? — спросил он своё отражение. — Ты хочешь сделать это? Отражение молчало. Оно просто смотрело на него с той же пустотой, что была у него внутри. Кирилл сел на пол ванной, прислонившись спиной к холодному кафелю. Он снял футболку, оставшись в одних спортивных штанах. Кафель был ледяным, и он чувствовал, как холод проникает в кожу, заставляя мышцы сокращаться. Он положил лезвие рядом с собой и смотрел на свою левую руку, лежащую на колене. Тонкие голубые вены пульсировали под бледной кожей, и он провёл по ним пальцем, чувствуя их тепло. — Ты сделал это со мной, — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Ты разбил меня. Ты сломал меня. И теперь я не знаю, как собрать себя заново. Он взял лезвие и приставил его к запястью. Металл был холодным и острым, и он чувствовал, как он касается кожи, почти разрезая её. Он зажмурился, сжал зубы и провёл лезвием по коже — неглубоко, просто царапая поверхность. Боль была острой, жгучей, и он почувствовал, как по руке течёт тёплая кровь. Он открыл глаза и увидел тонкую красную линию на запястье. Кровь стекала по руке, капая на белый кафель, оставляя маленькие красные пятна. Он снова провёл лезвием, глубже, и на этот раз боль была сильнее. Он зашипел сквозь зубы, чувствуя, как кровь вытекает быстрее. Он смотрел на неё, на её яркий красный цвет, и чувствовал странное облегчение. Будто вместе с кровью из него вытекала вся боль, всё отчаяние, вся любовь, которую он чувствовал к Ване. Он провёл ещё один разрез, ещё, и ещё. Его запястье превратилось в мешанину красных линий, и кровь текла теперь быстрее, заливая пол. Он перестал чувствовать боль — она сменилась онемением, пустотой, которая заполняла всё его тело. Он отложил лезвие и посмотрел на свою руку. Кровь стекала по пальцам, капая на пол, и он чувствовал, как становится холодно. Очень холодно. Он закрыл глаза и откинул голову назад, прислонившись затылком к кафелю. — Ваня... — прошептал он. — Зачем ты сделал это со мной? Я просто хотел, чтобы ты любил меня... Он почувствовал, как сознание начинает затуманиваться. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Он попытался поднять руку, чтобы остановить кровь, но мышцы не слушались. Он смотрел на потолок, на белый кафель, на лампочку, которая тускло горела над ним, и чувствовал, как всё становится далёким, неважным. — Мне так холодно, — прошептал он, и голос его был почти беззвучным. Он закрыл глаза и почувствовал, как тело медленно погружается в тёплую темноту. Боль исчезла. Вместо неё была только тишина и покой. Он улыбнулся — впервые за долгое время — и позволил себе уйти в эту темноту. Когда его тело упало набок, ударившись головой о кафель, он уже ничего не чувствовал. Только тишина. Только покой. Кровь продолжала течь из его запястья, растекаясь по полу ванной, смешиваясь с водой, которая случайно капала из крана. А он лежал на холодном кафеле, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Будто он наконец нашёл то, что искал.