Когда кончится лето

— Ты такой хорошенький. Этот голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, обволакивая пространство липким, патоковым шепотом. Я не оглядываясь рванул с места. Только вперёд, подальше от этого звука, разрезающего воздух. Только бы успеть сбежать. — Ты можешь бежать сколько угодно. Я всё равно приду за тобой. Нет. Не придешь. И я продолжал бежать. Казалось, что это длилось вечность. Мои ноги наливались чугуном, мышцы сводило судорогой, но я не смел остановиться. Воздух врывался в лёгкие рваными глотками, обжигал горло, но я упрямо продолжал бежать. А потом зияющая пустота рассеялась и она появилась передо мной. Светлая, как лунный лед. Длинные волосы струились по плечам серебряным водопадом, и в каждой пряди мерцал холодный, неживой свет. Она была такая прекрасная, идеальная. Она была такая… ненастоящая. — И далеко ты думал убежать, Брэдли? Я сглотнул горькую слюну и с трудом выпрямился. — Отвали. Голос сорвался. Я пытался восстановить дыхание, но грудь сдавливало невидимым обручем. Больше бежать было некуда. Стены этого кошмара сомкнулись. Она склонила голову, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — Ты так груб со мной, милый… Она шагнула ко мне. Её босые ступни беззвучно косались земли. Я стоял, прикованный к месту её взглядом, и не мог пошевелиться. Каждая клетка моего тела кричала бежать, но мышцы превратились в камень. — Я же всё равно заберу тебя. — Её голос стал вкрадчивым, как шелест шёлка. — Ты же тоже этого хочешь. Признайся. — Не хочу, — прошептал я. Это было так по-детски глупо, будто я надеялся, что смогу что то исправить. Она приблизилась почти вплотную, и от неё повеяло таким холодом, что у меня перехватило дыхание. Прикоснись к ней и руки сведёт. — Разве не о смерти ты молил Бога? — Её голос упал до шёпота. Я не мог отвести взгляд от её алых глаз. Она была похожа на красивую куклу. Разве Смерть выглядит так? — Ты всё равно умрёшь, Брэдли. — Из её рта шёл холодный пар — Таким красивым, таким молодым, таким одиноким… Заткнись! Заткнись! Заткнись! Я не собираюсь умирать вот так. — Ты ведь даже никогда никого не любил. — Её пальцы, ледяные и лёгкие, скользнули по моей щеке. — Такой юный, такой глупый, такой холодный… От этих слов мне стало больно. Ужасно больно. Словно она вонзила мне в грудь нож, но рана осталась невидимой. Я смотрел в её глаза и тонул в них. — Отвали… — выдохнул я. Когда уже это все закончится? Она печально улыбнулась. Она знала какой будет конец и я понимал, что от меня ничего не зависит. Я уже проиграл. — Ты всё равно умрёшь, — прошептала она в мои губы. — Iam semis mortuus es Она коснулась моих губ. Подо мной словно треснул лёд и я провалился в вледяную воду, чувствуя, как тепло покидает моё тело, как мир расплывается, гаснет, исчезает… И последняя мысль в моей голове была о том, что на самом деле, я не хочу умирать. Я проснулся. В горле стоял ком. Сердце колотилось о рёбра взбесившейся птицей. Простыня подо мной была влажной от пота, а губы хранили металлический привкус. Все это плохо закончится. Я осмотрелся. Эта комната была мне незнакома. Белые стены и запах антисептика. Я не узнавал этого места и не помнил, как сюда попал. За окном только-только начинало светать. Солнце ещё не поднялось, но небо уже выцвело, отливая бледно-розовой мутью. День обещал быть серым. Я сделал глубокий вдох, дёрнулся и приподнялся на локтях. И тут же пожалел об этом. Всё тело резко заныло тупой болью, которая сидела в каждой мышце, в каждой кости, да в каждом, блять, суставе. Будто меня переехали асфальтоукладчиком, собрали и переехали ещё раз. Голова взорвалась пульсирующим ударом, перед глазами поплыли чёрные точки. Блядство. Я зажмурился, пережидая приступ. Когда открыл глаза, услышал звук. Рядом со мной что-то пикало. Монотонно и навязчиво. Я повернул голову и увидел серую коробку с экраном, на котором прыгали зелёные линии. И тут я заметил, что от неё тянулись ко мне проводки и присоски. — Что за… Я почувствовал себя чертовой марионеткой и не собирался лежать здесь больше ни минуты. Дёрнул рукой, чтобы снять с себя все эти проводки с присосками. В этот момент дверь распахнулась, и я замер. На пороге появилась девушка в белом халате. У неё были светлые, выжженные до белизны волосы. Такие неестественные, будто их несколько раз отбеливали хлоркой. Они висели тощими прядями, безжизненные, как солома. В голову полезли воспоминания о девушке из сна. Её лицо, её голос, её холодный поцелуй… и волосы. Белоснежные, шелковистые, такие, что рука сама тянется провести по ним пальцами, зарыться в них, утонуть. Я не сомневался: они были очень мягкими. Наверное, как первый снег, который ещё никто не топтал. Я мотнул головой, отгоняя ненужные мысли. — Как вы себя чувствуете? — спросила вошедшая девушка таким приторным, высоким и фальшивым голосом. Я даже не сразу сообразил, что она обращается ко мне. Слишком занят был, рассматривая её. Бессовестно, откровенно, с нескрываемым отвращением. Просто пиздец. Я посмотрел на её лицо всего пару секунд, а потом мой взгляд упал ниже. На её огромную, шлюшью грудь, которая вульгарно распирала форменный халат так, что пуговицы натягивались до предела. Она буквально вываливалась из выреза, выставленная напоказ, будто это единственное, чем её обладательница могла блеснуть. Меня передёрнуло. Отвратительно. Как же всё отвратительно. Я отвернулся к окну так резко, что провод на груди дёрнулся, напоминая о себе коротким электрическим разрядом. Разговаривать с ней вообще не хотелось. Да ни с кем, на самом-то деле, не хотелось. Тишина затянулась. Я чувствовал на себе её оценивающий взгляд и понимал, что она ждёт ответа. Но с чего она вообще взяла, что я буду с ней разговаривать? — Вам ещё нельзя вставать, — сказала она с лёгким нажимом в голосе. — Так что, будьте любезны, лягте обратно. Будьте любезны… Как вежливо, как профессионально. Как будто она обращается к буйному пациенту, который вот-вот сорвёт с себя все капельницы и проводки и выбежит в коридор. Что, в общем-то, если подумать, так и было, но… Но я продолжил упрямо сидеть и смотреть в окно. Она ещё пару секунд смотрела на меня и, неодобрительно цокнув, продолжила: — Скоро придёт ваш лечащий врач, — сказала она, и в голосе проскользнула почти злорадная нотка. — И он будет вами крайне недоволен. Мне вообще до пизды. И, развернувшись на небольших каблучках, направилась прочь из палаты. Deo gratias Дверь за медсестрой закрылась и я остался один. Я сидел, уставившись в белую стену напротив кровати, и пытался понять, что вообще происходит. Ни черта не получалось. Сколько сейчас время, я не знал. Часов в палате не было, и даже если бы они висели на стене, я не был уверен, что соображаю достаточно, чтобы разглядеть стрелки. Как я попал сюда, тоже провал. Последнее, что осталось в памяти: тот вечер в родительском доме. Бокал, выскользнувший из пальцев. Крик матери. Чей-то испуганный вскрик. А потом —пустота. Чёрная, липкая и бездонная пустота… И боль. Боль, боль и снова боль. И снова… провал. Всё остальное рассыпалось на мутные, рваные отрывки. Я попытался собрать их в единое целое, но они утекали сквозь пальцы, как вода. Вода. Я перевёл взгляд на прикроватную тумбочку. Там стоял кувшин с мутноватой на вид жидкостью. Пузырьки воздуха застыли на стенках, и в горле мгновенно пересохло. Жажда накрыла меня с головой. Язык прилип к нёбу, горло свело судорогой. Я потянулся к кувшину. Рука дрожала. Провода натянулись, больно дёрнули кожу в том месте, где к ней крепились электроды. Но мне было абсолютно наплевать. Я хотел пить. Я тянулся, пальцы почти коснулись прохладного стекла… Дверь распахнулась. Я отдёрнул руку и повернул голову. В палату вошёл мужчина лет пятидесяти, с короткой сединой в волосах и очками в тонкой металлической оправе. В руках у него была кипа бумаг Я замер. Рука так и застыла в воздухе, в паре сантиметров от кувшина. Врач прикрыл за собой дверь и перевёл взгляд на аппаратуру. Показатели, писк, зелёные линии на экране, потом его глаза остановились на мне. — Очнулся, — сказал он с легкой улыбкой. Я посмотрел на него с неким недоверием. Он посмотрел на направление моей руки и улыбаясь налил мне стакан воды и подал мне его. Я благодарно кивнул, не отводя от него глаз. Все тело по прежнему ныло, а в голове нещадно пульсировало. Надеюсь, в стакане яд. — Тебе наверное интересно, что с тобой и почему ты здесь? Врач смотрел на меня поверх очков. Отрицать очевидное я не стал, молча кивнул. — Видишь ли, Брэдли, — продолжил он, и в голосе проскользнула едва заметная пауза, — головные боли, которые преследовали тебя достаточно долгое время, были не просто так. Он перевёл взгляд на бумаги. Белые листы с чёрными строчками, исписанные бездушным медицинским языком. Я не стал спрашивать, откуда он знает о болях. Какая теперь разница? Мужчина взял верхний снимок и протянул его мне. — Результаты МРТ и биопсии подтвердили наши худшие догадки. Я взял фотографию и не совсем понимал, что на нём изображено. Честно, я вообще ничего не понимал. Но я видел пятно. И я был уверен, что этого пятна здесь быть не должно. — Это глиобластома, — пояснил врач, ловя мой не понимающий взгляд. — Пятой степени. Я снова посмотрел на снимок и не мог поверить, что это точка невозврата. — Я скажу честно, — продолжал он. — Это агрессивная опухоль. Она прорастает в здоровую ткань мозга. Четкой границы нет, понимаешь? Поэтому хирург не может удалить её целиком, не задев важные центры речи или движения. Он замолчал на секунду. Я смотрел на снимок и сделал глубокий вдох. Умирать в двадцать три года от опухоли мозга в мои планы не входило. — Это не наша ошибка, Брэдли. — Его голос стал мягким. — Это природа болезни. Я хмыкнул протягивая фотографию обратно. —Мы проведем комбинированное лечение: операция, насколько это безопасно, затем курс химиотерапии и облучения. — сказал он забирая снимок — Это не излечит вас в привычном смысле, но это сдерживает рост и дает нам время. Время — это то, с чем мы сейчас работаем. Время… — И какой прогноз? — спросил я. Врач поднял на меня взгляд поверх истории болезни. — Прогноз… При таком диагнозе он, к сожалению, серьезный. Даже на фоне лечения мы не можем говорить о выздоровлении. Наша задача — замедлить рост опухоли, облегчить симптомы и, повторюсь, выиграть время. Он поправил бумаги в руках и положил их на тумбу. — Если говорить о статистике, многие пациенты живут несколько лет. Кто-то меньше, кто-то значительно дольше. Но это лишь цифры. Каждый случай индивидуален, поэтому я не хочу заранее определять для тебя какой-то срок. Я тихо хмыкнул. — А если я откажусь от лечения? Врач ненадолго замолчал. — Тогда болезнь начнет прогрессировать гораздо быстрее. В среднем речь может идти о нескольких месяцах, иногда о годе. Всё зависит от расположения опухоли, скорости её роста и того, как она будет влиять на работу мозга. Я перевел взгляд на окно. — Без лечения симптомы будут усиливаться. Головные боли станут постоянными, могут появиться слабость в конечностях, нарушения речи, зрения, памяти, галлюцинации. Со временем человеку становится всё труднее двигаться и ориентироваться. На поздних стадиях возможно нарушение сознания, вплоть до комы. В кабинете повисла тишина. — Славно, — тихо сказал я. — Когда я смогу отсюда уйти? Врач закрыл папку с документами. — Пока не могу тебя выписать. Ты был без сознания трое суток. Нам необходимо провести повторное обследование и понять, как опухоль повлияла на твое состояние. Он сделал короткую паузу. — И, Брэдли… Я бы крайне не рекомендовал тебе отказываться от лечения. Я усмехнулся. — Я же всё равно умру. — Когда-нибудь — да. Как и все мы. — он говорил спокойно. — Но между «умру» и «когда» может пройти гораздо больше времени, чем тебе сейчас кажется. И пока у нас есть возможность бороться, я предлагаю её использовать. Я посмотрел на него, но почти сразу отвел взгляд и снова уставился в окно. Наверное, стоило что-то ответить. Но внутри было пусто. Слова врача звучали так, словно он говорил не обо мне, а о ком-то другом. О ком-то неизвестном, далеком, а, может быть, вообще выдуманном. Я еще не осознал, что это мой мозг гниет с каждым часом. И, может быть, именно поэтому мне было так спокойно.

***

В больнице я чалился уже неделю. По-другому это назвать было сложно. За эти семь дней я успел выучить каждый поворот длинных белых коридоров, ка-аждую медсестру, ка-а-аждую процедурную дверь и ка-а-а-аждого врача. Я тяжело вздохнул. Haec omnia sunt merda На прогулку меня выпускали только в сопровождении медсестры. Не знаю, где они откопали именно ее, но сочетание яркого макияжа, короткого халата, выпирающей груди и интеллекта аквариумной рыбешки было по-настоящему уникальным. На улицу я предпочитал не выходить. В онкологическом отделении редко бывало тихо. Где-то плакал ребенок. За одной дверью родственники разговаривали вполголоса, будто боялись, что болезнь услышит их через стены. За другой был интерический смех. Воздух пах антисептиком, лекарствами и едва уловимой безысходностью. Я бродил по этим коридорам каждый блядский день и наблюдал. Кто-то возвращался после химиотерапии, едва переставляя ноги. Кого-то увозили на каталке. Кто-то часами сидел у окна, молча разглядывая двор, словно пытался запомнить мир, который продолжал существовать без него. Сначало мне казалось, что я оказался здесь по ошибке. Теперь я понимал, что уже стал одним из них. Я больше не был случайным посетителем. Я был пациентом. И где-то впереди меня ждали те же палаты, те же капельницы и те же надежды, которые с каждым днем становились все осторожнее. Мне это вообще не нравилось. Родители приходили несколько раз, но эти встречи нельзя было назвать семейными. Отец каждый раз выглядел так, будто уже смирился с моим диагнозом. Он говорил о лечении, врачах, документах, деньгах. ОБО ВСЕМ кроме того, что действительно имело значение. Он смотрел на меня не как на сына, а как на проблему, которую невозможно решить. Мама почти не разговаривала. Она сидела рядом, перебирая четки, и без конца молилась. Иногда плакала, думая, что я не замечаю. Иногда просто смотрела на меня так, словно пыталась запомнить мое лицо. Мне было жаль ее. Но еще сильнее меня раздражало то, что никто из них ни разу не спросил, как мне на самом деле. Все были слишком заняты тем, что я умираю. И никто не замечал, что я все еще жив. В один из таких дней меня окончательно накрыло. Раздражало всё. Все. Каждый, блять, человек на планете. Эти белые стены. Запах лекарств. Жалостливые взгляды. Медсестры, которые разговаривали со мной так, будто я уже одной ногой в могиле. Даже тихие молитвы матери начинали действовать на нервы. Мне хотелось закурить. Выйти на улицу. Просто исчезнуть отсюда хотя бы на час, лишь бы не видеть этих лиц и этого ебаного сочувствия. После очередного визита родителей, закончившегося маминой молитвой прямо у моей кровати, я больше не выдержал. — Мне нужно пройтись, — бросил я, не дожидаясь ответа. Конечно, никто меня не отпускал. Поэтому я решил никого не спрашивать. Я глубоко вдохнул, вышел из палаты и быстрым шагом направился к лестнице. Лифт я терпеть не мог. В нем всегда пахло лекарствами сильнее, чем где-либо еще. До лестничной клетки оставалось всего несколько метров. Я свернул за угол… И едва не врезался в человека, которого меньше всего ожидал увидеть в онкологическом отделении. — Брэдли? Я мысленно застонал. — Макс… Кажется, он успел начать раздражать меня быстрее, чем когда-либо за все время нашего знакомства. НУ ПОЧЕМУ? Почему именно он и именно здесь? — Что ты здесь делаешь? Он без всякого стеснения скользнул взглядом по моей больничной робе, задержавшись на катетере на моем предплечье. — Веселюсь, — сухо бросил я, стараясь прикрыть его рукавом. Не дожидаясь ответа, попытался пройти мимо. Почти получилось. — Брэдли. Я остановился и раздраженно обернулся. — Что? Мама смотрела на меня так, словно я собирался не выйти на улицу, а сбежать из города. Из страны. С планеты. Да вообще со всей солнечной системы. Была бы только возможность. — Ты куда? — Гулять. — Тебе нельзя одному, — спокойно сказала она. — Подожди, сейчас подойдет медсестра. Только этого мне не хватало. Перспектива прогуливаться по отделению под присмотром грудастой «подружки» вызывала почти физическое отвращение. Я невольно перевел взгляд на Макса. Тот молча наблюдал за происходящим. Странно. Не знал, что он вообще умеет молчать. Сколько его знаю он и на минуту заткнуться не мог. И тут в голове возникла идея. — Я не один, — тут же сказал я и подошел к Максу почти вплотную. — Я с другом. Макс удивленно приподнял бровь, но промолчал. — Это Макс, мам. Мы познакомились на соревнованиях в колледже. Он пришел меня навестить. Только идиот поверит в эту тупейшую историю. Я ненавидел Макса всем сердцем, а после его победы на соревнованиях я бы с удовольствием размазал его лицо о больничную стену. Но я улыбался и врал так убедительно. Хоть бы она поверила. Мама перевела взгляд с меня на Макса, словно пытаясь понять, где именно я вру. Макс выдержал этот взгляд совершенно спокойно. — Да, — коротко подтвердил он. — Решил проведать. Этого оказалось достаточно. Не давая матери времени передумать, я развернулся и схватив Макса за запястье потянул за собой к выходу. — Пошли. Он без сопротивления пошел следом. — Знаешь, — негромко сказал он, когда мы отошли на безопасное расстояние, — предупреждать о том, что мы друзья, было бы неплохо заранее. — Тогда бы ты отказался. — Возможно. — Вот поэтому и не предупредил. Я наконец отпустил его руку, но он почему-то не спешил увеличивать расстояние между нами. — Рак? — спросил Макс, когда за моей спиной с тихим шипением закрылись двери отделения. — Что? — Я непонимающе посмотрел на него. — Ты вышел из онкологического корпуса, — спокойно пояснил он. — Вот я и подумал… Я усмехнулся краем губ. — А ты, смотрю, слишком много думаешь. Он никак не отреагировал. Я сунул руки в карманы больничной робы и остановился возле клумбы. — Сигареты есть? — На территории больницы курить запрещено. Я медленно перевел на него взгляд. Господи, как же хотелось ему врезать. — Мне нельзя выходить за территорию больницы. — сквозь зубы процедил я. Несколько секунд Макс молчал, будто взвешивал, что хуже: дать пациенту с раком сигарету или оставить его злиться. В конце концов он тяжело вздохнул, достал из кармана пачку и зажигалку и протянул мне. — Держи. Я молча вытащил сигарету и кивнул в знак благодарности. — Но давай хотя бы отойдем подальше от входа. — Боишься, что нас увидят? — с улыбкой спросил я. — Боюсь, что тебе потом достанется. Я замер. Почему-то именно этот ответ выбил из колеи. Я ничего не сказал, только молча двинулся вслед за ним. Мы отошли к старой скамейке под деревьями, где почти не было людей. Я щелкнул зажигалкой. Пламя дрогнуло на ветру лишь с третьей попытки. Первая затяжка обожгла легкие. Я медленно выпустил дым и прикрыл глаза. Наконец-то. — Так что? — снова подал голос Макс. — Я угадал? Я открыл глаза и несколько секунд смотрел, как сизый дым медленно растворяется в вечернем воздухе. — У меня глиобластома. Слова прозвучали удивительно спокойно. Макс посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — И какой срок? Я усмехнулся. Странный вопрос. — Если верить прогнозам… — я стряхнул пепел. — до конца следующего лета. Макс едва заметно кивнул. — Мало. Я молча кивнул в ответ. Мы сидели рядом, почти не двигаясь. Вечерний ветер уносил дым куда-то в сторону парковки, листья над головой тихо шелестели, а где-то неподалеку проехала каталка, скрипя колесами по асфальту. Я докурил сигарету почти до фильтра, бросил окурок в урну и сразу вытащил из пачки следующую. — Такими темпами ты и до лета не доживешь — негромко сказал Макс. Я вопросительно посмотрел на него, а он лишь улыбнулся в ответ. Тогда я еще не знал, что этот короткий разговор станет началом чего-то гораздо большего. Чего-то, что незаметно изменит нас обоих. Чего-то, что окажется важнее болезни, страха и всех тех дней, которые мне отвели.

***

Спустя несколько недель меня все еще не выпускали обратно в мир. Дни сливались в один бесконечный круг: анализы, капельницы, осмотры, таблетки. Казалось, я уже знал расписание отделения лучше, чем собственную жизнь... Что не было у меня, на самом-то деле, никакой жизни. Только это медленное ожидание смерти. Я запер себя в четырех стенах и старался не думать о том, что происходит за их пределами. Читал книги, которые приносила мама. В основном какие-то романы и детективы. Я читал любой калл, лишь бы занять голову хоть чем-нибудь. А потом она зачем-то притащила Библию. Я повертел ее в руках, усмехнулся и положил обратно на тумбочку. Не думаю, что был готов читать Священное Писание в стенах этой дыры. Да и за ее пределами, если честно, тоже. Атмосфера давила. Поэтому я почти перестал выходить из палаты. Родителей я тоже попросил больше не приходить. Так было проще. Тише. Телефон у меня был. Но звонить оказалось некому. Близких друзей, кроме Танка у меня не было. Но мы так и не помирились после соревнований. Я поймал себя на мысли, что сейчас все это кажется какой-то нелепой ерундой. Может, умирающим прощают их грехи? Я тихо фыркнул и покачал головой, отгоняя эту тупую мысль. В дверь негромко постучали и не дожидаясь ответа, она открылась. Единственный кто ко мне заходил был Макс и его присутствие, что было странно, не раздражало. — Я принес тебе апельсины, — сказал Макс, проходя в палату как к себе домой и ставя пакет на тумбочку. Я скептически заглянул внутрь. — Зачем? — Ну... тебе нужны витамины. Он достал один апельсин и покрутил его в руках. — Говорят, они полезные. Поднимают настроение. И я надеюсь, что они хотя бы не такие кислые, как выражение твоего лица. Я фыркнул. — Нормальное у меня лицо. — Конечно. Он улыбнулся и его взгляд скользнул по тумбочке и остановился на Библии. Макс взял книгу в руки, задумчиво повертел ее, провел большим пальцем по потертому золотому тиснению на обложке и вопросительно посмотрел на меня. — Верующий? — Агностик. Он едва заметно кивнул. — Честный ответ. — Было бы странно начать искать Бога только потому, что у меня нашли опухоль. Макс не улыбнулся. Он аккуратно положил Библию обратно на тумбочку, словно боялся задеть не книгу, а чьи-то убеждения. Несколько секунд в палате стояла тишина. — Медсестры сказали, что ты почти не выходишь, — наконец произнес он, переводя разговор в другое русло. — Почему? Я посмотрел на него так, словно он только что задал самый идиотский вопрос на свете. Потому что, блять, это онкологическое отделение и я не хочу смотреть, как люди медленно умирают. Потому что однажды меня ждет та же участь. Но вслух не сказал ничего. Макс, к счастью, не стал настаивать. — Тебя когда выписывают? — Видимо, никогда.— с обречённым вздохом сказал я. Он тихо усмехнулся. Я решил, что допрос пора заканчивать. — А ты вообще почему сюда ходишь? — Я волонтер. Я вопросительно поднял бровь. — У многих здесь почти никого нет, — спокойно объяснил он. — Кто-то давно перестал принимать гостей, к кому-то просто некому прийти. Иногда я приношу продукты или книги. Иногда выполняю мелкие просьбы. А иногда просто сижу и разговариваю. Он пожал плечами. — Иногда человеку больше ничего и не нужно. Я молча смотрел на него. Странный. Очень странный. Кто вообще добровольно приходит туда, откуда все мечтают поскорее выбраться? — Ясно, — только и сказал я. Макс кивнул, будто моего короткого ответа было вполне достаточно. И почему-то не спешил уходить. — Тебе нужно прогуляться. Я перевел взгляд на окно. Середина октября. Деревья еще не успели окончательно сбросить листву, но ярких красок начала осени уже не осталось. Листья потускнели, небо затянуло серыми облаками, и весь мир за окном выглядел каким-то уставшим. Я чувствую примерно то же самое. Отрываясь от окна, я посмотрел на Макса. — Сигареты есть? Макс устало потер переносицу и прикрыл глаза ладонью. Кажется, за те несколько дней, что мы нормально общались он уже успел понять, что если я задаю этот вопрос, спорить бесполезно. Он тяжело вздохнул. — Есть. — Тогда пошли. Я тут же поднялся с кровати и, не дожидаясь его, направился к двери. — Эй... — окликнул он меня. — Ты хотя бы дождись меня. Я лишь махнул рукой. Через минуту мы уже спускались по лестнице. — В колледже интересуются, куда ты пропал, — нарушил молчание Макс. — Надеюсь, ты никому не сказал, где я теперь провожу свое... существование. — Не сказал. — Молодец. Мы вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, и я невольно сделал глубокий вдох. Даже больничный двор казался свободнее этих бесконечных коридоров. Я сразу направился к старой скамейке под деревьями. Макс достал из кармана новую пачку сигарет и протянул мне. — Можешь оставить себе. Я посмотрел сначала на пачку, потом на него. — Спасибо. Он лишь пожал плечами. Я закурил. Несколько минут мы молчали. Потом я повернул голову и внимательно посмотрел на Макса. Слишком внимательно. В голове медленно созревала одна идея. Отвратительная. Безответственная. Идеальная. — Ты сюда на чем приехал? — На машине. — Своей? — Нет. У Бобби одолжил. Я невольно улыбнулся. Макс заметил это сразу. Его лицо стало таким обреченным, будто он уже понял, что именно я сейчас скажу. — Нет. — Я же еще ничего не попросил. — И не надо. — Почему? — Потому что, если тебя держат здесь, значит, на это есть причина. Я тихо усмехнулся. — А если мне плевать на причину? — Мне — нет. Он сказал это спокойно, без раздражения. И почему-то именно это разозлило меня сильнее всего. Я резко отвернулся. Нахуя тогда вообще пришел? Если не собирался помочь выбраться отсюда, мог бы и дальше раздавать свои апельсины, и помогать всяким больным бабулькам. Святоша. Тишина затянулась. Я уже докурил сигарету и собирался встать, когда Макс наконец заговорил. — Ладно. Я повернул голову. Он смотрел куда-то перед собой, словно сам до конца не был уверен в том, что собирается сказать. — Перед закрытием подойдешь к забору возле мусорных контейнеров. Я молча ждал продолжения. — Там есть место, где можно перелезть. Он наконец посмотрел на меня. — Но только при одном условии. — Каком? — Это полностью твоя ответственность. Если станет плохо — сразу говоришь мне. Если я скажу возвращаться, значит, возвращаемся. Без споров. Несколько секунд я просто смотрел на него. Не знаю, почему он согласился. Еще минуту назад он читал мне лекцию о том, что мне нельзя покидать территорию больницы. — Ты же говорил, что меня должны держать здесь. — Должны. — Тогда почему? Макс пожал плечами. Я невольно усмехнулся. — Значит, все-таки не такой уж ты и святоша. — Не обольщайся, — хмыкнул он. — Если нас поймают, я скажу, что это была твоя идея. — Так она и была моей. — Вот именно. Я не удержался и улыбнулся. Наверное впервые за все время проведенное в стенах этой «тюрьмы». Макс заметил это, но ничего не сказал. Только едва заметно улыбнулся в ответ. *** — Еб твою мать, давай быстрее! — шипел Макс с другой стороны забора, то и дело оглядываясь по сторонам. — Как смог, так и вышел, — процедил я сквозь зубы. Рассказывать, что последние десять минут я изображал примерного пациента, а потом еле успел улизнуть от противной медсестры, которая именно сегодня решила следить за мной с каким-то маниакальным усердием, совершенно не хотелось. — Брэди! — Да иду я. Макс нетерпеливо махнул рукой. — Если нас сейчас спалят, обратно тебя понесут уже под конвоем. — Не каркай. Я подошел к забору, ухватился за холодные металлические прутья и, поморщившись, подтянулся. После недели в больнице даже это далось тяжелее, чем хотелось бы. Перекинув ногу через верх, я спрыгнул на другую сторону. На секунду замер. Потом медленно выпрямился и оглянулся. За спиной остался серый больничный корпус. Впереди был обычный городской вечер. Проезжающие машины. Холодный Октябрьский воздух. Запах мокрой листвы вместо антисептика. Я глубоко вдохнул. И впервые за долгое время воздух показался по-настоящему свежим. — Ну что, беглец, — усмехнулся Макс. — Доволен? Я посмотрел на больницу через забор. — Я на свободе. Эти три слова прозвучали почти шепотом. Макс только закатил глаза и цыкнул. — Давай быстрее в машину, пока они не поняли, что тебя нет. Он первым сел за руль и сразу повернул ключ в замке зажигания. Я быстро обошел машину и рухнул на пассажирское сиденье, с силой захлопнув дверь. Несколько секунд мы молчали. Я смотрел в лобовое стекло, как больница медленно оставалась позади. И только сейчас до меня дошла одна очень важная деталь. — Только... Макс вопросительно посмотрел на меня. — Мне некуда идти. Он тяжело вздохнул. Настолько тяжело, будто заранее знал, что этим все и закончится. — Поживешь у меня. Я повернулся к нему. — Серьезно? — А у тебя есть варианты? Я усмехнулся, наблюдая, как уверенно он ведет машину. — Нет. — Тогда вопрос закрыт. Несколько секунд мы ехали молча. Мыслей было слишком много. А слов — катастрофически мало. — Спасибо. Только это я и смог из себя выдавить. Странно. Мы никогда не были друзьями. Макс был моим соперником. Был тем кого я терпеть не мог после соревнований. Тогда мне казалось, что я ненавижу его всей душой. Мы почти не общались. Обменивались колкостями, пару раз чуть не подрались. Но никогда в жизни нормально не разговаривали. И все же сейчас именно он вез меня подальше от больницы. Не родители, не друзья, не люди, с которыми я общался каждый день. А тот кто был мои врагом. Хотя, на самом деле, я, как будто, никогда не злился на него по настоящему. Просто сначала была обида, а потом это превратилось в привычку. Наверное... Я отвернулся к окну. Vita res mira est, nonne? Макс коротко кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Твои родители меня убьют, если узнают.— Он включил поворотник и вырулил на шоссе. — Мне точно пизда. Я тихо хмыкнул, наблюдая, как за окном исчезают больничные корпуса. — Не переживай. — Это почему? — Отец сначала убьет меня. Макс бросил на меня быстрый взгляд. — О да... — протянул он. — Мне сразу стало значительно легче. Спасибо. Я не выдержал и улыбнулся краешком губ. Макс заметил это краем глаза. — Вот так уже лучше. — Что лучше? — Когда ты улыбаешься, а не пытаешься морально уничтожить каждого, кто оказывается рядом. — Не преувеличивай. — Я еще преуменьшаю. Я тихо рассмеялся. И только в этот момент понял, что за всю дорогу ни разу не подумал о своей опухоли. Только сейчас я снова жил по настоящему. Жаль, что это было ненадолго. *** — Добро пожаловать, — сказал Макс, пропуская меня вперед. — Она небольшая, зато аренда не съедает всю зарплату. Я переступил порог. Квартира оказалась совсем не такой, какой я ее представлял. Небольшая, но уютная. Без дорогого ремонта, зато чистая. На стенах висело несколько плакатов рок-групп. Какие-то я узнал, названия других видел впервые. На книжной полке вперемешку стояли учебники, какие-то книжки и стопка виниловых пластинок. На подоконнике доживало свой век какое-то комнатное растение, которое явно поливали исключительно из чувства вины. — Проходи, не стесняйся. Макс бросил ключи на тумбу и сразу направился на кухню. Через несколько секунд послышался щелчок чайника. Я пошел следом. Кухня была такой же небольшой, как и вся квартира. На холодильнике висели магниты из разных городов, а рядом было несколько фотографий. На одной из них Макс стоял с отцом возле небольшого частного домика. На другой, он смеялся в компании друзей. Я вдруг понял, что почти ничего о нем не знаю. — Ты спишь на диване, — сказал Макс, доставая кружки. — Я в комнате. Хотя если хочешь, можем поменяться. Мне без разницы. — Не надо. Он кивнул, доставая пакетики с чаем. — Хорошо. Вода в чайнике уже начинала шуметь. — Ключи дам тебе позже. Пока посидишь здесь, освоишься. Я молча кивнул. Слово «освоишься» прозвучало так будто я приехал в гости, а не сбежал из онкологического отделения несколько часов назад. — И да... — Макс посмотрел на меня. — Думаю, для начала тебе стоит переодеться. Я машинально опустил взгляд на больничную одежду. За последний месяц она стала почти второй кожей. Макс ушел в соседнюю комнату и вскоре вернулся со стопкой вещей. — У меня нет твоего размера, поэтому... — он ненадолго замялся. — Пока походишь в этом. Он резко сунул одежду мне в руки. Я опешил. Футболка и спортивные штаны. — Трусы, если что, новые, — серьезно сказал Макс. Я кивнул. — Носки тоже новые. — Спасибо, я понял. — Просто уточнил. Я усмехнулся. Макс закатил глаза. — Если хочешь принять душ, ванная по коридору, первая дверь налево. Полотенце чистое, висит на сушилке. Шампунь бери любой. Он на секунду замолчал, словно вспоминая, ничего ли не забыл. — Зубная щетка тоже новая. Лежит в стакане возле раковины. Я снова посмотрел на него. — Ты всегда так готовишься к гостям? Макс фыркнул, скрещивая руки на груди. — Нет. — Только к беглым онкобольным? Он тяжело вздохнул. — Особенно к язвительным беглым онкобольным. Я не смог сдержать улыбку. — Ладно... — сказал я, прижимая одежду к груди. — Спасибо. Макс лишь пожал плечами. — Иди уже. От тебя больницей пахнет. — Очень дипломатично. — Зато честно. Я закатил глаза и направился в ванную. И только закрыв за собой дверь, понял, насколько сильно соскучился по самым обычным вещам. Но все было не так гладко, как мне хотелось. Я медленно опустился на край ванны и закрыл лицо руками. Боже Голова раскалывалась. Я сжал виски так сильно, что пальцы побелели. Интересно... если сдавить сильнее... опухоль просто вытечет? Я невольно усмехнулся собственной мысли. Сделав глубокий вдох, я снова опустил голову. Боль сопровождала меня с того самого дня, как я очнулся в больнице. Таблетки делали ее терпимой, но никогда не убирали полностью. А сейчас... Сейчас она вернулась с такой силой, что перед глазами на мгновение потемнело. Я медленно поднял взгляд. И передо мной стояла она. Безупречно красивая и пугающе спокойная. Будто была здесь хозяйкой. — Ты правда думал, что я ушла? — тихо спросила она. Я молчал. Если честно, в последние дни я почти перестал о ней думать. Она едва заметно улыбнулась. — Лекарства сделали свое дело. Она медленно, почти не касаясь пола подошла ближе. Снова этот холод. — Они приглушили меня. — она улыбнулась. — Не прогнали. Нет. Лишь ненадолго заставили замолчать. Я не отводил от неё взгляда. Ну почему она не могла просто молчать. — Но теперь ты больше не в больнице. Она осторожно провела кончиками пальцев по краю раковины. — Quam diu, censes, fugere poteris? Я сжал кулаки. Это движение не осталось не замеченым. Она наклонила голову вбок. — Отстань. Она будто не услышала. — Мы скоро увидимся снова, милый. — Она подошла совсем вплотную. — Совсем скоро. В ее голосе не было ни злорадства, ни угрозы. Только спокойная уверенность. Будто она говорила о чем-то неизбежном. Хотя... Наверно от Смерти нельзя убежать. Я моргнул. И она исчезла. В тот же миг что-то теплое потекло по губам. Я коснулся носа. Кровь.Темно-красные капли одна за другой падали на пол. — Черт... Я быстро подошёл к раковине и открыл воду. Смыл кровь с себя и с пола прежде, чем ее успел заметить Макс. Несколько раз плеснул холодной водой в лицо. Потом разделся и забрался под прохладный душ. Вода медленно стекала по коже. Смывала кровь. Смывала больничный запах. Смывала страх, который успел поселиться где-то под ребрами. Я стоял под струями воды, закрыв глаза, и отчаянно пытался поверить, что вместе с мыльной пеной в слив уйдет и все остальное. Опухоль. Галлюцинации. И этот проклятый счетчик дней, который уже давно без моего ведома начал отсчитывать время до моего конца.