Недосказанность

— Что? «Сам с собой»? — Шарль горько усмехнулся, всё так же тяжело и пристально глядя на парня. — Cazzo, Max, sul serio? Что в этом такого? Я тебе тысячу раз говорил, как для меня важна твоя поддержка, в какой бы глухой яме мы ни оказались! А ты просто забил на мои чувства, думая только о себе. Ты, кажется, забываешь, что мы давно уже не просто друзья... Мы гораздо больше. Но иногда у меня складывается ощущение, что тебе на это плевать. Последние слова сорвались с губ тише, на грани слышимости: — Может, у тебя вообще кто-то другой появился?.. Нет, нидерландец не возвращался по ночам слишком поздно, всегда оправдывая задержки обилием дел на базе, и Шарль ни разу не чувствовал чужого запаха на его коже или одежде. Но монегаск ещё пару дней назад заметил странные перемены: Макс стал дёрганым, нервным, начал прятать экран телефона, хотя прежде у них никогда не было секретов. Он стал молчаливым, замыкался в себе, а когда раздавался звонок, уходил говорить чуть ли не за дверь номера. Пару раз просыпаясь посреди ночи, Леклер не находил любимого в постели — Макс сидел в темноте другой комнаты, безмолвно залипая в светящийся экран. Сначала Шарль не придал этому значения, но чем чаще это повторялось, тем сильнее разрасталась тревога. Теперь это подозрение жгло грудь изнутри — противное, тягучее чувство, зародившееся глубоко в сердце. Тут уже вспылил сам Ферстаппен. Обвинение в такой грязной лжи задело его за живое, это было почти унижением. Он резко поднялся с дивана, сокращая расстояние между ними и останавливаясь вплотную к партнёру. — Что, мать твою, ты несёшь?! Леклер, тебе явно пора остыть. Иди поспи! У меня и так голова раскалывается, а ты решил устроить мне сцену и допрос. Тебе самому не надоело цепляться к каждой мелочи? Лицо Макса выглядело раздраженым и глухим желанием поскорее закончить этот бессмысленный, выматывающий диалог. Но Шарль воспринял это иначе. Ему показалось, будто он просто действует Максу на нервы — своей болтовнёй, своими претензиями, да и вообще всем своим существованием. К горлу подкатил тяжёлый, удушливый ком боли и обиды, лишая возможности вымолвить хоть слово. Глаза неприятно защипало. Чтобы сдержать слёзы и заглушить внутреннюю бурю, Шарль с силой сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Ферстаппен тем временем снова опустился на диван и раздражённо закинул ногу на ногу. Он слишком плохо соображал из-за провальной гонки и тех эмоций, что бурлили в нём последние недели. Макс был настолько поглощён собственным предельным состоянием, что даже не заметил, на каком надрыве сейчас его парень. А ведь обычно, в какой бы ссоре или обиде на Шарля он ни находился, Макс никогда не позволял себе довести его до слёз. Но не в этот раз. И это, пожалуй, стало точкой невозврата. Накрутив себя до предела, Леклер развернулся и стремительно покинул номер. Он ушёл к себе — в свою комнату, куда за весь гоночный уикенд заглядывал всего пару раз: переодеться или забрать вещи. Всё остальное время он проводил рядом с любимым. Но любимым ли?.. Парень тихо захлопнул за собой дверь и обессиленно сполз по ней прямо на пол. Нет, он не был из тех, кого легко вывести на эмоции, и терпеть не мог показывать свою уязвимость, свою слабость. Таким — настоящим, открытым и беззащитным — он мог быть только с Максом. Как и Макс с ним. Они ничего не могли с этим поделать, и именно эта абсолютная искренность удерживала их вместе вопреки всем ссорам и взаимному упрямству. Но сегодня что-то надломилось. Хотя только ли сегодня? Заметит ли Ферстаппен вообще, что сегодня они спят порознь, или снова будет полночи пялиться в свой телефон? Тяжёлые мысли давили на сознание, создавая липкое, тревожное предчувствие чего-то неизбежного. Из этого удушливого потока Шарля вырвал резкий звук — зазвонил мобильный. На секунду сердце испуганно замерло, но, взглянув на экран, он увидел имя: *Карлос*. Несмотря на то что Сайнс уже не был его напарником по Ferrari, они оставались близкими друзьями. Кое-как выровняв дыхание, Шарль нажал на кнопку приёма. Из динамика донёсся лёгкий фоновый шум, а затем — тёплый, до боли знакомый голос приятеля: — Привет, Шарлотка! Есть суперпредложение. Собираемся в клуб, там будет куча наших. Вечеринка закрытая, так что можно не бояться папарацци. Да и в целом — сбросишь напряжение, расслабишься. Монегаск тяжело выдохнул, услышав старое дружеское прозвище, и попытался придать голосу максимум ровности и спокойствия: — Привет, Карлос. Спасибо, но желания совсем нет. Извини, давай в другой раз. Голос прозвучал тихо, но уверенно. Вот только Сайнс будто ментально почувствовал, что его другу сейчас паршиво как никогда.