Точка кипения

Они возвращались другой дорогой. Старый серпантин, где все началось, остался далеко к западу, а здесь, среди восточных предгорий, пути были дикими и неизведанными. Внедорожник, потрепанный бурями и бездорожьем, полз по каменистым тропам, которые едва ли можно было назвать дорогами. Мотор чихал, подвеска стонала, но машина держалась — как и они сами. После уничтожения Сферы Гроз прошло три дня. Три дня молчаливого соглашения не говорить о том, что произошло в Храме. О том, что они там увидели. О том, что сказали их двойники. И о том, что едва не случилось в пещере во время грозы. Но недосказанность висела между ними, словно грозовая туча, готовая разразиться в любой момент. Кабал чувствовал это кожей. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, каждая пауза в разговоре были пропитаны напряжением. Он ловил себя на том, что смотрит на Эррона чаще, чем нужно. На его руки, лежащие на руле. На его профиль, четкий и острый, как лезвие ножа. На его губы... И каждый раз, когда Эррон ловил его взгляд, Кабал отворачивался, делая вид, что изучает пейзаж за окном. Эррон тоже был не в своей тарелке. Он, проживший двести лет и видевший все, что только может предложить этот мир, вдруг почувствовал себя неуверенно. Словно подросток перед первым свиданием. Это было глупо. Нелепо. Он злился на себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. На третий день они остановились на ночлег в заброшенной хижине у подножия гор. Хижина была старой, полуразрушенной, но в ней был камин и относительно целая крыша — а это уже было роскошью после ночевок под открытым небом. Кабал развел огонь, пока Эррон осматривал окрестности на предмет опасности. Когда ковбой вернулся, в камине уже весело трещал огонь, а на импровизированном столе стояли две банки тушенки и фляга с остатками виски. — Целый пир, — хмыкнул Эррон, усаживаясь на расстеленный спальный мешок. — Жалуюсь на сервис, — парировал Кабал. — Шеф-повар сегодня не в духе. Они ели в тишине. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, создавая иллюзию движения. Где-то вдалеке выли шакалы. — О чем думаешь? — спросил Эррон. — О том, что было в Храме, — честно ответил Кабал. — О том, что сказал мой двойник. — И что он сказал? Кабал помедлил. Он не был уверен, что готов к этому разговору. Но молчать дальше было невозможно. — Он сказал, что ты не ответишь мне взаимностью. Что я для тебя — лишь замена. Еще один человек, которого ты потеряешь. Эррон напрягся. Он смотрел в огонь, и в его глазах отражались языки пламени. — А что сказал мой? — спросил он. — Что? — Мой двойник. Что он тебе сказал? — Он говорил не со мной. Он говорил с тобой. — А я спрашиваю тебя: что ты слышал? Кабал вздохнул. — Я слышал, как он говорил, что ты стар. Что ты устал. Что ты боишься снова привязаться к кому-то, потому что все, кого ты любил, мертвы. Эррон молчал. — Это правда? — спросил Кабал. — Правда, — голос Эррона был тихим, но твердым. — Каждое слово. Он снял шляпу, положил ее рядом. Затем стянул маску. Его лицо в свете камина казалось высеченным из камня — резкие черты, шрамы, глубокие морщины. Но глаза... глаза были живыми. И в них была боль. — Я потерял всех, — сказал он. — Моя первая жена умерла от лихорадки, когда мне было тридцать. Я даже не мог быть рядом — я был на задании. Вторая погибла при нападении на наше поселение. — А дети? — Дети, — Эррон горько усмехнулся. — Моя кровь. Они унаследовали мое долголетие, но не мою живучесть. Старший сын погиб в бою, сражаясь против войск Шао Кана. Средний спился и умер в канаве. Младшая дочь... — он запнулся, — она покончила с собой. Не смогла вынести груз прожитых лет. Кабал слушал, затаив дыхание. Он никогда не видел Эррона таким. Уязвимым. Настоящим. — После этого я поклялся, — продолжал ковбой. — Никаких привязанностей. Никакой любви. Только работа. Только выживание. И это работало. Долгое время. — А потом появился я, — тихо сказал Кабал. — А потом появился ты, — подтвердил Эррон. — Мальчишка с буйным характером и горячей кровью. Который смотрел на меня с такой ненавистью, что мне хотелось пристрелить тебя на месте. Но вместо этого я почему-то спас тебя на серпантине. И в особняке Вейна. И в Храме. — Почему? Эррон поднял на него глаза. — Потому что ты первый за сто лет, кто заставил меня чувствовать что-то, кроме усталости. Тишина, повисшая в хижине, была оглушительной. Кабал слышал только биение своего сердца — громкое, частое, как барабанная дробь перед боем. — И что теперь? — спросил он, и его голос дрогнул. — Не знаю, — Эррон покачал головой. — Я не знаю, как это делается. Я забыл. А ты... ты молод. Ты можешь найти кого-то получше. Кого-то, кто не носит с собой груз долгих лет боли. — Я не хочу никого получше, — Кабал встал и подошел к нему. — Я хочу тебя. Такого, какой ты есть. Со всеми твоими шрамами и демонами. Он протянул руку и коснулся лица Эррона. Его пальцы скользнули по шраму на щеке, по морщинам у глаз, по небольшой седине в волосах. Эррон замер, не смея дышать. — Ты сумасшедший, — прошептал он. — Ты знаешь это? — Возможно, — Кабал улыбнулся. — Но я жив. И я здесь. И я никуда не уйду. Что-то навсегда сломалось в Эрроне в этот момент. Стена, которую он возводил кучу лет, рухнула в одно мгновение. Он схватил Кабала за плечи, притянул к себе и впился в его губы поцелуем. Это не было нежно. Это было голодно, яростно, отчаянно. Два воина, два убийцы, два человека, которые разучились любить, заново открывали для себя это чувство. Кабал ответил с не меньшей страстью, его руки запутались в волосах Эррона, прижимая его ближе. Они целовались, и мир вокруг перестал существовать. Не было Кано, не было Черного Дракона, не было охоты и смертельных опасностей. Были только они двое — и этот момент, который они вырвали у судьбы. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Эррона блестели — от слез или от отблесков огня, Кабал не мог понять. — Ты не представляешь, как долго я этого хотел, — прошептал Кабал. — Представляю, — усмехнулся Эррон. — Потому что я хотел того же. Он притянул Кабала к себе, укладывая его голову на свое плечо. Они сидели у огня, обнявшись, и молчали. Молчание было золотым. Оно лечило старые раны. Оно обещало что-то новое. — Знаешь, — сказал Кабал через некоторое время, — когда я впервые увидел тебя на базе, я подумал: «Какой же самодовольный ублюдок». — А я подумал: «Какой же наглый щенок», — отозвался Эррон. — И решил, что ты долго не протянешь. — Как видишь, я все еще здесь. — К счастью. Они рассмеялись. Искренне, легко, словно сбросили с плеч многолетний груз. Ночь опустилась, укутав горы в темное покрывало, усыпанное мириадами звезд. Где-то вдалеке, за толщей скал, завывал ветер, но здесь, было тихо. Только мерное гудение генератора напоминало о том, что они не в склепе, а в живом, функционирующем убежище. В их комнате горела лишь одна лампа — старая, армейская, с тусклым желтым абажуром, которая отбрасывала на стены длинные, причудливые тени. Воздух был теплым и сухим — система вентиляции работала исправно, хотя и с легким гулом. Кабал лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Спать не хотелось, несмотря на усталость. Слишком много мыслей роилось в голове. Слишком многое изменилось за последние дни. Он все еще переваривал то, что случилось в Храме, и то, что случилось позже — их поцелуй, их разговор, их решение быть вместе. Эррон вышел из душа несколько минут назад. Теперь он стоял у стола, спиной к Кабалу, и что-то делал со своими револьверами — то ли чистил, то ли просто проверял, в сотый раз за день. На нем была только легкая майка и свободные штаны из униформы Сопротивления, которые он смог где то найти. Без обычной экипировки — без плаща, без шляпы, без маски — он выглядел совсем иначе: уязвимее, проще, ближе. Мышцы на его спине и плечах, все еще крепкие, несмотря на возраст, перекатывались под загорелой кожей при каждом движении. Шрамы — старые, выцветшие — пересекали лопатки и поясницу, словно карта давно минувших битв. Кабал перевернулся на бок, подперев голову рукой, и принялся откровенно разглядывать ковбоя. Он больше не стеснялся этого. Какой смысл? Они уже перешли черту, за которой притворство теряло смысл. Теперь он мог смотреть столько, сколько хотел. И ему нравилось то, что он видел: сильное, поджарое тело, уверенные движения, какая-то несуетная, выверенная годами грация, которая была у Эррона даже в мелочах. — Ты так и будешь пялиться? — спросил Эррон, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, но в нем слышалась легкая усмешка. Он чувствовал взгляд Кабала кожей — опытный воин всегда ощущает, когда на него смотрят. — Угу, — ничуть не смутился Кабал. — А что, нельзя? Ты в моей комнате, между прочим. Могу пялиться на что угодно и сколько угодно. Это мое законное право. К тому же не сахарный, не растаешь. — Это вообще то общая комната. — Детали. Ты обещал быть моим соседом, а я — любопытный сосед. Очень. Любопытный. Так что привыкай. Эррон повернулся. Без маски его лицо в полумраке казалось высеченным из камня — резкие черты, шрамы, глубокие морщины у глаз, серебряные нити седины на висках. Но выражение этого лица было мягче, чем обычно. В серых глазах, которые днем казались холодными как сталь, сейчас плясали теплые искры — отражение лампы, а может, и не только оно. — Ты вообще когда-нибудь устаешь говорить? — поинтересовался он, откладывая револьвер. — Никогда, — Кабал сел на кровати, скрестив ноги. — Это мое проклятие. И мой дар. Я могу заболтать кого угодно до смерти. Хочешь проверить? — Проверю в другой раз. Может быть, через пару сотен лет. — Ах, значит, ты планируешь провести со мной еще пару сотен лет? — Кабал ухмыльнулся, сверкнув глазами. — Это уже серьезно. Почти как предложение руки и сердца. Эррон покачал головой, но промолчал. Он подошел к кровати и сел рядом. Их плечи соприкоснулись — теплое, живое прикосновение, от которого у Кабала по спине пробежали мурашки. Он чувствовал жар тела Эррона даже через ткань майки. Чувствовал его запах — мыло, легкий металлический привкус оружейной смазки и что-то еще, глубокое, мускусное, что было просто его запахом. — Я хочу тебя, — сказал Кабал тихо, но твердо. Без тени шутки. Без привычного сарказма. Это было утверждение, а не вопрос. Эррон повернулся к нему. Их лица оказались близко — так близко, что Кабал чувствовал его дыхание на своих губах. В тусклом свете лампы глаза ковбоя казались бездонными. В них можно было прочитать целую жизнь — долгую, полную потерь и сожалений,а после утонуть— но сейчас в них было что-то еще. Желание. И надежда. — Ты уверен? — спросил Эррон. Его голос дрогнул — почти незаметно, но Кабал услышал. Услышал и понял, что за этим вопросом стоит. Не просто «хочешь ли ты этого сейчас». А «готов ли ты к тому, что будет дальше». «Не пожалеешь ли ты». «Не бросишь ли меня, как бросали другие». — Я уверен, — ответил Кабал. — Я никогда ни в чем не был так уверен. А ты? Но если боишься то... Стрелок закатил глаза и вместо ответа Эррон поднес руку к его лицу. Его пальцы — грубые, мозолистые от многолетнего обращения с оружием, но сейчас удивительно нежные — коснулись щеки Кабала.Заставив того замолчать. Провели по скуле. Спустились ниже, к подбородку. Очертили контур губ. Кабал замер, боясь спугнуть момент. Он чувствовал каждое прикосновение как электрический разряд. Сердце колотилось где-то в горле. Он хотел что-то сказать — какую-нибудь колкость, шутку, что угодно, чтобы снять напряжение, — но слова застряли. Он просто смотрел на Эррона и ждал. А затем Эррон наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй был не таким, как их первый. Не отчаянным, не голодным. Он был медленным. Изучающим. Словно Эррон пробовал его на вкус — осторожно, как редкое вино, которое нельзя пить залпом. Его губы были сухими и теплыми, и от них пахло виски. Кабал ответил — так же медленно, так же осторожно, — и его руки сами собой легли на плечи ковбоя, ощущая тепло его кожи сквозь тонкую ткань майки. Время замедлилось. Перестало существовать. Кабал закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать: вкус губ Эррона, шершавость его ладоней на своей шее, мерное биение его сердца — или это было свое собственное сердце, колотящееся так громко, что заглушало все остальное? Эррон углубил поцелуй. Его язык скользнул между губ Кабала — настойчиво, но не агрессивно, — и Кабал ответил тем же. Их дыхание смешалось. Руки начали быстро двигаться: Эррон стянул с Кабала майку, отбросил ее в сторону, и его ладони заскользили по обнаженной груди — по шрамам, по ребрам, по напряжённым мышцам живота. Кабал вздрогнул, когда грубые пальцы коснулись свежего шрама на груди, того самого, что остался после удара дымного элементаля. Но это была приятная дрожь — дрожь узнавания, дрожь от осознания, что этот человек знает каждый его шрам и принимает его целиком. — Холодные руки, — прошептал Кабал, но не отстранился. — Извини, — Эррон убрал ладони. — Я... — Я не жалуюсь, — перебил Кабал, перехватывая его руки и возвращая их на место. — Я констатирую факт. Не смей останавливаться. Он потянул Эррона на себя, увлекая его на кровать. Ковбой поддался, и через мгновение они уже лежали рядом — лицом к лицу, — и их тела прижимались друг к другу. Кабал чувствовал каждый изгиб его тела, каждую мышцу, каждую кость. Чувствовал его тепло. Чувствовал его желание — такое же сильное, как свое собственное. — Ты дрожишь, — заметил Эррон. Его губы скользнули по шее Кабала, по ключице, спускаясь ниже. — Это от нетерпения, — выдохнул Кабал. — Ты слишком медленный. Я так и состариться могу. Рядом с тобой это, конечно, символично, но... — Заткнись, — прошептал Эррон, и в его голосе не было злости. Только тепло. И желание. Он продолжил свой путь вниз. Его губы исследовали каждый сантиметр кожи парня: ямочку между ключицами, грубый шрам на груди, линию ребер, напряженные мышцы живота. Кабал закрыл глаза и откинул голову назад, вжимаясь затылком в подушку. Дыхание перехватывало. Из горла вырывались тихие, сдавленные стоны, которые он и не пытался сдерживать. Он запустил пальцы в волосы Эррона — мягкие, чуть влажные после душа, с серебряными нитями седины, — и слегка потянул, заставляя ковбоя поднять голову. — Иди сюда, — прошептал он. Их губы снова встретились. Теперь поцелуй был глубже. Настойчивее. В нем больше не было осторожности. Была только страсть — долго сдерживаемая, наконец-то выпущенная на свободу. Они целовались так, словно пытались наверстать все годы одиночества, всю боль, все потери. Словно каждый поцелуй мог стереть один плохой день из их прошлого. Одежда полетела на пол. Майка Эррона, штаны Кабала — все это больше не имело значения. Остались только они двое и темнота, которая больше не пугала. Кабал перевернулся, оказавшись сверху. Он посмотрел на Эррона — на его лицо, раскрасневшееся и открытое, на его глаза, полные желания и чего-то еще, чего Кабал не мог назвать словами, но что отзывалось в его собственной груди теплой, щемящей болью. Он провел ладонью по его груди — по шрамам, по редкой растительности, по твердым мышцам, которые напряглись под прикосновением. Эррон прикрыл глаза. Его дыхание было частым и прерывистым. — Ты красивый, — прошептал Кабал. — Знаешь об этом? — Я старый, — возразил Эррон. — И шрамов больше, чем кожи. Это я точно знаю — Значит, красивый и старый. Одно другому не мешает. А шрамы — это просто... дополнительные детали. Мне нравятся детали. — Ты невозможен. — Я знаю. Но ты все равно со мной. И это главное. Он наклонился и поцеловал Эррона. Медленно. Глубоко. А затем их тела слились в одно целое, и мир за стенами бункера перестал существовать. Их движения были сначала неловкими — два воина, привыкшие драться, а не любить. Но постепенно они нашли свой ритм. Свой танец, который был совсем не похож на их боевой — но в то же время напоминал его. То же доверие. Та же синхронность. То же чувство, что они — две половины одного целого. Кабал двигался медленно, растягивая удовольствие, наслаждаясь каждым вздохом, каждым стоном, каждым движением Эррона под ним. Он смотрел на ковбоя, запоминая каждую деталь: капельку пота на виске, прикушенную губу, пальцы, сжимающие простыню, расширенные зрачки, в которых отражался свет лампы. Эррон, в свою очередь, не отрывал от него взгляда. Его руки лежали на бедрах Кабала, направляя, сжимая, притягивая ближе. — Боже... — выдохнул Эррон, когда ритм ускорился. — Я не бог, — прошептал Кабал, наклоняясь к его уху. — Но для тебя — постараюсь. — Заткнись... — но в голосе Эррона слышался смех, смешанный со стоном. Они двигались вместе. Дышали вместе. И когда мир взорвался ослепительной вспышкой удовольствия, они вскрикнули в унисон — два голоса, слившиеся в один. После, когда все закончилось, они лежали рядом. Мокрые от пота. Тяжело дышащие. Опустошенные и наполненные одновременно. Лампа все так же горела на столе, отбрасывая на стены знакомые тени. Но что-то изменилось. Словно воздух в комнате стал другим — более легким, более чистым. Или, может быть, это изменились они сами. Кабал прижался к Эррону, положив голову ему на плечо. Его пальцы лениво вырисовывали круги на его груди. Кожа ковбоя была горячей и влажной, сердце все еще билось часто. — Ну вот, — прошептал Кабал. — Теперь ты точно от меня не отделаешься. Я привязался. В буквальном смысле. — Я заметил, — отозвался Эррон. Его голос звучал устало, но в нем слышалась легкая, едва уловимая нотка удовлетворения. Довольства. — И как тебе? — Что именно? — Все. Я. Это. Мы. Эррон помолчал. Потом его рука легла на голову Кабала, пальцы запутались в его волосах — мокрых, спутанных после всего. Жест был простым, почти машинальным, но бесконечно нежным. — Хорошо, — сказал он. — Давно не было так... хорошо. — «Хорошо»? — Кабал поднял голову и посмотрел на него. — Я тут стараюсь, выкладываюсь по полной, а ты говоришь «хорошо»? Это все, на что я могу рассчитывать? — А какое слово ты хочешь услышать? — Не знаю. «Потрясающе». «Великолепно». «Кабал, ты бог страсти и мне невероятно повезло, что ты согласился быть со мной». Эррон фыркнул. Это был даже не смех — скорее, короткий выдох, — но для человека, который почти никогда не смеялся, это было равносильно бурной овации. — Ты бог страсти, — сказал он монотонно. — Мне невероятно повезло. Всё?Доволен? — Более чем. Они замолчали. Тишина была уютной. Теплой. Как старое одеяло, которым укрываешься в холодный вечер. Кабал закрыл глаза и слушал дыхание Эррона — ровное, мерное, успокаивающее. Он чувствовал, как тепло его тела разливается по собственному телу, как расслабляются мышцы, как замедляются мысли. — Знаешь, — сказал он через некоторое время, — я боялся, что после этого все станет... неловким. Что мы не будем знать, как смотреть друг на друга. Как разговаривать. — И как? — спросил Эррон. — Нормально, — Кабал пожал плечами. — Даже слишком нормально. Как будто так и должно быть. — Так и должно быть, — сказал Эррон. — Мы прошли через слишком многое, чтобы стесняться друг друга. — Мудрые слова, — Кабал зевнул. — Ты прям философ. Кучу лет жизни— это не шутки. Так сколько тебе говоришь? — Спи, — Эррон легонько сжал его плечо. — Завтра у нас долгий день. И дорога. И план. И Кано. — Кано подождет, — пробормотал Кабал, уже проваливаясь в сон. — А я — нет. Я хочу еще немного полежать так. С тобой. Иначе начну достигать расспросами. Эррон ничего не ответил. Но его рука осталась на плече Кабала. И когда Кабал заснул — глубоко, без сновидений, — он чувствовал это тепло даже во сне. Эррон еще долго лежал без сна. Он смотрел в потолок и думал. О прошлом. О будущем. О том, как странно иногда поворачивается жизнь. Двести лет он избегал этого — близости, привязанности, любви, — а теперь лежит в заброшенном бункере и боится пошевелиться, чтобы не разбудить спящего на его плече напарника. Врага. Друга. Любовника. Он посмотрел на Кабала. Тот спал, слегка приоткрыв рот, и выглядел сейчас совсем молодым. Беззащитным. Почти ребенком. Хотя Эррон знал, что этот «ребенок» может убить дюжину человек, не сбившись с дыхания. «Что ты со мной делаешь?» — мысленно спросил он. Ответа не было. Но, может быть, он и не был нужен. Эррон закрыл глаза и позволил себе уснуть — впервые за много лет без кошмаров. Без воспоминаний о тех, кого он потерял. Без страха потерять снова. Потому что теперь у него был Кабал. И это меняло все. Утро встретило их ярким солнцем и пением птиц. Буря, казалось, осталась где-то в другой жизни. Кабал проснулся первым и несколько минут просто лежал, глядя на спящего Эррона. Без маски и шляпы, во сне, ковбой выглядел иначе. Моложе. Беззащитнее. Его дыхание было ровным, а лицо — расслабленным. Кабал осторожно, чтобы не разбудить, коснулся его щеки. — Доброе утро, — прошептал он. Эррон открыл глаза. На мгновение в них мелькнула тревога — инстинкт воина, — но, увидев Кабала, он расслабился. — Доброе, — ответил он. — Да давно не спал так хорошо. — Я тоже. Они позавтракали остатками припасов и собрались в путь. Перед выходом Эррон задержался у порога хижины. —Что мы будем делать дальше? — спросил Кабал. — С Кано, с Чëрным Драконом, со всем этим дерьмом? — У нас нет Сферы, — сказал Эррон. — Но у нас есть информация. Мы знаем, что Кано искал ее. Знаем, что он готов был пожертвовать нами ради этого. Мы можем использовать это против него. —Шантаж? — Скорее, страховка. Мы найдем доказательства его планов. То, что он скрывает от остальных членов Чёрного Дракона. И когда придет время — предъявим их. — И тогда? — И тогда он узнает, что значит предать тех, кто был ему верен. В голосе Эррона звучала сталь. Но теперь к ней примешивалось что-то еще. Решимость защищать не только себя, но и того, кто был рядом. — Мне нравится этот план, — сказал Кабал. — Но сначала нам нужно где-то укрыться. Зализать раны. Подготовиться. — Я знаю одно место, — Эррон задумался. — Старая база Сопротивления времен войны с Шао Каном. Она заброшена уже лет двадцать. Кано о ней знать не знает. — Идеально Дорога к старой базе Сопротивления заняла еще два дня. Они петляли по горным тропам, уходя от возможной погони, запутывали следы, ночевали под открытым небом. Это было трудное путешествие, но теперь они проходили его иначе. Вместе. База оказалась именно такой, какой ее описывал Эррон — старой, но крепкой. Подземный бункер, скрытый в скалах. Внутри было пыльно и пахло затхлостью, но все системы работали. Генератор, водопровод, даже арсенал с оружием, которое хоть и устарело, но все еще было пригодно. — Дом, милый дом, — прокомментировал Кабал, осматривая помещение. — Временно, — сказал Эррон. — Пока не разберемся с Кано. — А потом? — Потом, — Эррон приобнял его за плечо, — посмотрим. Мир большой. Может, найдем место получше. Намного. В следующие несколько дней они обустраивались. Чистили, ремонтировали, налаживали быт. Кабал, никогда не имевший настоящего дома, с удивлением обнаруживал, что ему нравится эта рутина. Нравится просыпаться рядом с Эрроном. Нравится готовить еду на двоих. Нравится вечерами сидеть у импровизированного камина и говорить обо всем на свете. Однажды вечером, когда они сидели над картами и планировали следующий шаг против Кано, Кабал вдруг спросил: — Как думаешь, мы сможем его победить? — Кано? — Эррон оторвался от карты. — Он силен. У него ресурсы, связи, целая армия. Но у него есть одна слабость. — Какая? — Он недооценивает людей. Он думает, что все продаются и предают. Что верность — это миф. И именно это его погубит. — Потому что мы не предадим друг друга? — Именно, — Эррон посмотрел на Кабала. — Мы — доказательство того, что он ошибается. И мы используем это. Они разработали план — дерзкий, рискованный, почти самоубийственный. Но у них не было выбора. Кано искал их. Рано или поздно он найдет. Лучше ударить первыми. — Завтра выдвигаемся, — сказал Эррон, сворачивая карту. — Сегодня — отдых. — Согласен, — Кабал потянулся. — Я в душ. Он направился в ванную — маленькое помещение с ржавым душем, который они кое-как починили. Эррон остался в комнате. Через несколько минут Кабал окликнул его: — Эррон! — Что? — Иди сюда. Эррон подошел к двери ванной. Кабал стоял в дверях, завернутый в полотенце, и выглядел... необычно. Смущенно? Взволнованно? — Что такое? — Побудь сегодня со мной. Эррон понял без лишних слов. Он шагнул вперед, сокращая расстояние между ними. — Ты уверен? — спросил он, глядя в глаза Кабала. — Абсолютно. После, лежа в постели, они молчали. Кабал прижимался к Эррону, слушая биение его сердца. Ковбой гладил его по волосам, думая о чем-то своем. — О чем ты думаешь? — спросил Кабал. — О том, что я боялся этого, — ответил Эррон. — Боялся привязаться. Боялся снова потерять. Но теперь я понимаю... — Что? — Что лучше любить и потерять, чем никогда не любить вообще. Не узнать и не испытать этого чувства во все.Это старая истина, но я понял ее только сейчас. Кабал поднял голову и поцеловал его. — Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Обещаю. — Обещания в нашем мире мало чего стоят. — Тогда я докажу. Делом. Эррон улыбнулся. — Я знаю, что докажешь. Потому что ты — самый упрямый человек, которого я встречал. — Это комплимент? — Это констатация факта. Они оба рассмеялись. Смех разнесся по старому бункеру, наполняя его жизнью. Завтра им предстояло идти на войну. Но сегодня у них была эта ночь. И они намеревались использовать ее полностью. Утро ворвалось в хижину ярким солнечным светом, пробивающимся сквозь щели в старых досках. Кабал проснулся первым — и сразу поморщился от боли в затёкших мышцах. Эррон всё ещё спал,уткнувшись лицом в сгиб локтя, он выглядел... беззащитным. Кабал какое-то время просто смотрел на него, а потом не удержался. — Эй, Блэк, — он легонько пихнул Эррона в плечо. — Подъём. Твои лошади разбежались, твоя выпивка разварована, а твой напарник умирает с голоду. Эррон что-то неразборчиво буркнул и попытался перевернуться на другой бок. — Я серьёзно, — Кабал сел, потягиваясь. — Если ты сейчас не встанешь, я съем твою порцию тушёнки. И выпью остатки виски. И надену твою шляпу. — Только попробуй, — голос Эррона был хриплым со сна, но в нём уже слышалась привычная угроза. — О, проснулся! — Кабал расплылся в улыбке. — Доброе утро, солнышко. Как спалось на королевском ложе? Эррон открыл один глаз и мрачно посмотрел на Кабала. — Ты всегда такой... громкий по утрам? — Только когда рядом кто-то, кого можно безнаказанно бесить. А ты — идеальная мишень. Знаешь почему? — Насчёт безнаказанности я поспорю. Ну и почему же? — Потому что ты реагируешь. Медленно, но верно. Как старый вулкан, который вот-вот проснётся. — Я тебе сейчас устрою извержение, — Эррон сел, потирая шею. — Дай хоть кофе выпить. — Кофе нет. Есть вода из фляги и тушёнка. Райский завтрак для двух наёмников вне закона. Могло быть хуже. — Как? — Могли бы завтракать в компании Кано. Эррон хмыкнул. — Давай сюда свою тушёнку. Они ели прямо из банок, сидя на кровати.Утренний свет заливал хижину, и в его лучах всё казалось не таким уж мрачным. Даже старая мебель, даже пыльные углы, даже их собственные израненные лица. Кабал ковырял тушёнку ножом и искоса поглядывал на Эррона. Ковбой снова надел маску, но шляпа пока лежала в стороне. Его волосы, тёмные с проседью, были взъерошены после сна, и Кабал поймал себя на мысли, что это выглядит... мило. Хотя слово «мило» совершенно не вязалось с образом доисторического экспаната. — О чём думаешь? — спросил Эррон, не поднимая глаз. — О том, что ты без шляпы похож на обычного человека, — честно ответил Кабал. — Не на легенду. Не на машину для убийства. Просто на мужика, который не выспался. — Это комплимент или оскорбление? — Констатация факта. Ты сам меня этому учил. Эррон поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Ты вообще когда-нибудь молчишь? — Редко. Молчание — это скучно. А я не люблю скучать. — Заметно. Кабал отложил пустую банку и вытер нож о штанину. — Знаешь, я тут подумал... — Опять? Знай врачи сюда не доедут. — Не перебивай старших, — Кабал усмехнулся. — Я подумал: что мы будем делать после того, как разберёмся с Кано? Ну, если выживем. — Строить планы — плохая примета. — Я не суеверный. Эррон вздохнул. Было видно, что этот разговор даётся ему нелегко. Он привык жить настоящим, прошлым — чем угодно, только не будущим. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Никогда не думал, что у меня будет «после». — А теперь? — Теперь, — Эррон посмотрел на Кабала долгим, изучающим взглядом, — теперь, возможно, стоит начать думать. — Вот это прогресс! — Кабал хлопнул ладонью по колену. — Ещё пара недель — и ты начнёшь мечтать. А там и до списка желаний недалеко. — Не обольщайся. — А я и не обольщаюсь. Я просто рад, что ты больше не смотришь на меня как на надоедливое насекомое. — Ты не насекомое, — сказал Эррон. — Ты — стихийное бедствие. — Звучит гордо. Мне нравится. Они собрали вещи и вышли из хижины. Утро было прохладным, но солнце уже начинало припекать. Внедорожник стоял там же, где они его оставили, — пыльный, исцарапанный, но всё ещё на ходу. — Куда теперь? — спросил Кабал, закидывая сумку в багажник. — Для начала — старая база Сопротивления, — Эррон сверился с картой. — Это примерно день пути. Там передохнём, пополним припасы. А потом начнём действовать. — «Действовать» — это план? Или просто красивое слово? — У меня есть наброски плана. Но они зависят от того, что мы найдём на базе. — Интригуешь. — Предупреждаю. Дорога заняла больше времени, чем они рассчитывали. Горные тропы были разбиты недавними дождями, и внедорожник то и дело буксовал в грязи. Пару раз Кабалу приходилось выходить и толкать машину, пока Эррон газовал. После третьего такого эпизода Кабал был весь в грязи и отнюдь не в лучшем расположении духа. — Знаешь, — пропыхтел он, вытирая лицо рукавом, — если бы я знал, что работа наёмником — это на десять процентов драки и на девяносто — толкание машины, я бы выбрал другую профессию. — Какую? — поинтересовался Эррон из кабины. — Не знаю. Пекаря. Или флориста. У цветов хотя бы нет двигателя, который глохнет через каждые сто метров. — Ты и цветы? — Эррон усмехнулся. — Ты же их убьёшь одним взглядом. Они завянут при первом твоём появлении. — Зато букеты будут стильные. С колючками. — С твоими-то крюками? — Именно. Крюками очень удобно подрезать стебли. Эррон покачал головой, но Кабал заметил, что его плечи слегка подрагивают от сдерживаемого смеха. Это было маленькой победой. База Сопротивления открылась им ближе к вечеру. Она пряталась в скалах — несколько бетонных строений, почти полностью скрытых маскировочными сетями и естественным рельефом. Если не знать, куда смотреть, можно было пройти в двух шагах и ничего не заметить. — Впечатляет, — признал Кабал, разглядывая вход в бункер. — Кто её построил? — Остатки армии Эдении, — ответил Эррон. — Во время последней войны с Шао Каном. Здесь был перевалочный пункт для диверсантов. После победы базу забросили за ненадобностью. — И о ней никто не знает? — Знали немногие. Те, кто знал, в основном мертвы. Я — один из последних. — Тогда веди, последний выживший. Внутри было темно и пахло пылью. Но когда Эррон запустил генератор, помещение осветилось тусклым жёлтым светом. База была небольшой, но функциональной: жилой отсек, арсенал, склад, даже комната связи с древним, но, кажется, рабочим оборудованием. — Тут можно жить, — сказал Кабал, осматривая помещение. — Даже уютно. В стиле «постапокалиптический шик». — Ты везде найдёшь повод для шуток? — Это не шутки. Это оптимизм. Разницу чувствуешь? Эррон не ответил. Он направился к арсеналу и начал проверять оружие. Кабал, оставив его за этим занятием, пошёл осматривать остальные помещения. Жилой отсек состоял из нескольких комнат с двухъярусными кроватями. Кабал выбрал ту, что была ближе к выходу — старая привычка, въевшаяся в кровь. Бросив сумку на нижнюю койку, он присел на край и огляделся. Всё здесь напоминало о войне. О людях, которые жили и умирали ради чего-то большего. Кабал никогда не понимал такого. Он дрался за выживание, за деньги, за статус. Но драться за идею? Это было для него чуждо. Или было чуждо раньше. Теперь, сидя в этом заброшенном бункере, он вдруг поймал себя на мысли, что у него появилось нечто, за что он готов умереть. Или, что важнее, — ради чего готов жить. — Я там разобрал арсенал, — голос Эррона вывел его из задумчивости. Ковбой стоял в дверях, держа в руках два автомата старой модели. — Оружие в порядке. Патроны есть. Еды должно хватить на пару недель. Можно начинать планирование. — Я как раз об этом думал, — сказал Кабал. — О планировании? — О жизни. О том, ради чего мы всё это делаем. Эррон вошёл в комнату и сел на койку напротив. — И до чего смог додуматься? — До того, что раньше у меня не было причин жить дальше завтрашнего дня. А теперь она есть. Эррон молчал. Кабал продолжил: — Я не говорю, что это ты, — он усмехнулся. — Не обольщайся. Но ты — часть этого. Часть чего-то нового. Чего-то, чего у меня никогда не было. — И что же это? — Цель, — Кабал посмотрел ему в глаза. — Не просто выжить. Не просто убить Кано. А построить что-то после. Что-то своё. Эррон отвёл взгляд. Кабал знал, что ковбою трудно говорить о таких вещах. Двести лет одиночества не проходят бесследно. — Я тоже думал об этом, — наконец произнёс Эррон. — О том, что будет после. И знаешь, что я понял? — Что? — Что я не хочу быть один. Больше не хочу. Кабал поднялся и пересёк разделявшее их пространство. Он сел рядом с Эрроном, так близко, что их плечи соприкоснулись. — Ты не один, — сказал он. — Я здесь. И я никуда не денусь. Даже если ты будешь ворчать, даже если будешь злиться, даже если решишь, что я — худшее, что случалось в твоей жизни. — Ты и есть худшее, — буркнул Эррон, но в его голосе не было злости. — Знаю, — Кабал улыбнулся. — В этом всё моё очарование. Они просидели так несколько минут. Молча. Плечом к плечу. Это было странное, непривычное чувство — быть рядом с кем-то и не ждать удара в спину. Не ждать предательства. Просто... быть. — Ладно, — Кабал хлопнул себя по коленям и встал. — Хватит сантиментов. У нас есть работа. Давай посмотрим, что ты там нашёл в арсенале, и подумаем, как нам надрать задницу Кано. — Ты можешь хоть минуту без пошлостей? — Могу. Но это скучно. Они направились в арсенал. И пока Эррон раскладывал оружие и боеприпасы, объясняя характеристики, Кабал слушал его — внимательно, не перебивая. Он впитывал каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Завтра они начнут войну. Но сегодня у них был вечер. И они проведут его вместе. Позже, когда они закончили с подготовкой и сидели за импровизированным ужином, Кабал вдруг спросил: — Эррон, а что ты чувствовал, когда впервые меня увидел? — Раздражение, — не задумываясь, ответил ковбой. — А кроме раздражения? Эррон задумался. — Любопытство, — сказал он наконец. — Ты был... другим. Молодым, наглым, самоуверенным. Но в тебе что-то горело. Что-то, что я давно в себе потушил. — И что же это? — Жажда жизни. Ты хотел жить так яростно, что это было видно невооружённым глазом. А я... я просто существовал. Кабал проглотил ком в горле. Он не ожидал такой откровенности. — Знаешь, — сказал он тихо, — когда я впервые увидел тебя, я подумал: «Вот самодовольный ублюдок, который считает себя лучше всех». А потом я увидел, как ты дерёшься. Как ты прикрыл меня на серпантине, хотя мог бы дать мне умереть. И я понял... — Что? — Что ты не такой, каким кажешься. Что под всей этой бронёй — маской, шляпой, сарказмом — ты всё ещё человек. И что я хочу узнать этого человека. Эррон снова ничего не ответил. Но его рука, лежащая на столе, чуть сдвинулась — и их пальцы соприкоснулись. Это был маленький, почти незаметный жест. Но для них обоих он значил больше, чем тысяча слов. Ночь опустилась на базу. Где-то снаружи выл ветер, но здесь, под землёй, было тихо и спокойно. Они лежали в одной комнате — каждый на своей койке, — но разделявшее их расстояние больше не ощущалось как пропасть. — Эррон, — позвал Кабал в темноте. — М? — Завтра мы начнём операцию. Всё может пойти не так. — Я знаю. — Если что-то случится... если я не вернусь... — Заткнись, — резко оборвал его Эррон. — Ты вернёшься. Я тебе не позволю не вернуться. — Как скажешь, босс, — Кабал усмехнулся в темноте. — Но всё же. Если что — ты должен знать: эти дни были лучшими в моей жизни. Несмотря на всё дерьмо. Из-за тебя. Долгое молчание. Потом — тихий ответ: — У меня тоже. И с этими словами Кабал уснул. А Эррон ещё долго лежал без сна, глядя в потолок и думая о том, как странно порой поворачивается судьба. Более двести лет он избегал привязанностей. А теперь лежит в заброшенном бункере и боится потерять человека, которого когда-то хотел пристрелить. Жизнь — та ещё шутница.