Бесстрастная

             Всю заявленную неделю Оффендер развлекался на полную катушку. Теперь, ныкаться между деревьями или в Сумеречном пространстве не имело толка, и облюбовав большую комнату, безликий с особенным чувством ненасытности приводил туда всё новую и новую жертву, благосклонно возвращая по завершении акта «любви» туда, где и взял — на работу, продуктовый магазин, сосновый бор, деревушку или буровую… Остальное его мало волновало. Собственно, как и та, на кого этот ещё вполне крепкий домишка был записан.       По крайней мере, он так хотел думать.       В один из пасмурных, снежных дней, воткнув лопату в сооружённый сугроб, Офф вдруг задумался и смутился собственным мыслям. А какого хрена он вообще делает всё это? Что мешает ему просто шантажировать девку, запугивать и спокойно делать то, для чего он и был создан?..       А снег всё падал с небес на землю, образуя новые бурьяны. Туша заботливо оставленные Аней сигареты в зубастой пасти безликого. — Мужик дал слово, мужик сделал! — как снисхождение свыше, вдруг завопил алкаш-сосед из-за забора.       Уже вечером, имея очередную работницу нефтегазовой компании, Оффендер, вытаскивая из сочного влагалища ненасытный орган, вдруг серьёзно спросил: — Ты знаешь Аню, хозяйку этого дома?       Выведенная из экстаза барышня тут же отозвалась: — Конечно, её все знают… — восстанавливая сбитое дыхание и смахивая с прыщавого лба обильный пот. — Батя у неё мотает срок в Тольятти, бабка умерла… — А мать? — Так батя её и замочил, топором. Аньке тогда восемь лет было, своими глазами всё увидела…       Без лишних слов безликий перевернул женщину на живот, раздвинул пышные бёдра и продолжил, что начал. Заливистые, кобелиные стоны заполнили комнату, и кончая бурной чернью, Оффендеру вдруг подумалось, что будь Анна Нерестова тут — самогон из погреба был бы намного слаще. А её промежность — тем более…

***

      Жаркие поцелуи, крепкие объятия. Каждый его уезд — необычайная тоска и печаль до следующего заезда. Анна ласкает гладко выбритые щёки, обводит пальцами синюю татуировку на шее, с трудом отрывается, когда в коридоре административного комплекса слышаться мужские возгласы таких же меняющихся, смотрит в голубые, необычайно красивые глаза Сергея, пытаясь запомнить каждую ресничку и хвойный запах солидного парфюма. — Не скучай. И не привыкай ко мне, пожалуйста. — сжимая тонкие руки, глушит он её энтузиазм жестокостью.       Между встречами — ров в две недели, и Ане до слёз больно от того, что за всё это время он о ней и не вспомнит. Вернее — не напомнит о себе никак, только лайками в инстаграме. — Я обещала, так что не кипишуй, — выдавив натянутую улыбку, шепчет с тленной грустью брюнетка. — Своди свою куда-нибудь. Или подари букет, ей точно понравится. — Так и сделаю, — играючи отзывается он, собираясь покинуть тесную раздевалку, в последний момент останавливаясь у двери, дабы подозвать подчинённую к себе.       Шурша антистатическими штанами, Аня подходит ближе, позволяет Сергею вновь поцеловать себя, пока руки его массируют то место, где ничего не чувствуется. Но ей не выгодно не притворяться. — Давай сделаем это на следующей вахте? — тихо просит он, и едкие нотки мольбы прожигают девичью душу. — Куни и минета уже не достаточно? Ты же сам говорил, что что-то больше для тебя — измена. — Это мои проблемы, не твои, — отрывается, нежно целуя в румяную щёку напоследок. — До встречи, Анна Николаевна! — До встречи, Сергей Владимирович…       И как только дверь в коморку закрывается, горячие слёзы обиды стекают по впалым щекам и дрожащему подбородку. Словно окаченная помоями, Аня оседает на скамейку, хлебает собственные слёзные выделения, и только успокоившись, подхватив свой рюкзачок, идёт в балок к всегда радушным слесарям, для которых она — приятная и добрая компания. Но дай только повод — выебут…       Через несколько дней Аня едет домой, только тогда возвращаясь к мыслям о том, что произошло перед её уездом. Впервые ей не приходится пробираться сквозь сугробы к калитке, а после — за лопатой — к двери дома. Двор вышкребан до земли, а из дымовой трубы бани чёрным вьётся жар от растопки. Пахнет так уютно, как в те времена, когда бабушка была ещё жива, но Анна быстро гасит воспоминания, как сигарету об проморзглую землю.       На крыльце её никто не встречает, как и в самом доме. Вокруг всё до привычного обыкновенно, даже чисто. И никакого намёка на жизнь и присутствие безликого извращенца.       А он, собственно, был вообще? Может, не самогонка вовсе была, а сивак?.. — Натрахался, что ли? — бросая отощалую от подъеденных за вахту продуктов сумку на пол, Аня с любопытством заглянула в комнату «квартиранта», но никого не обнаружила. Однако, уже не один, а несколько порножурналов лежали на прикроватном столике, а постель была характерно измята. В конце концов, и баня бы сама себя не затопила. — Ну, дела… — Соскучилась? — от наглых объятий крепких рук со спины Анна взвизгула, вертляво выкрутилась и отбежала от Оффендера подальше. Жаль, далеко не к выходу. Вид существа за неделю нормальной, адекватной жизни прямым текстом подзабылся, и теперь Аню снова знобило ужасом от его громадного тела и отсутствия лица. Точнее, органов зрения. Другой не менее важный орган не менее устрашающе скрывался за чёрным плащом. Спасибо, что хоть надел штаны… Ох, уж эти сибирские морозы.       Безликий соблазнитель с визитным оскалом ухмылки появился как раз вовремя: опустошил в местном сельпо несколько стелажей с крепкими напитками, да пищей, успел поджариться и поононанировать в баньке (как-то уж не до добычи было дело в суете встречи), а тут и Анечка, зияющая в дверном проёме его комнаты своей худой, но приятной попкой. — Лапать не обязательно, — немного успокоившись и поверив в себя, девушка выдохнула и обречённо смирилась с реальностью своей жизни на трёхмесячный срок. Хоть и до сих пор хотелось, чтобы всё это — была «белка». — За снег спасибо, надеюсь куры живы-здоровы?       «Не выебаны», — подумалось ей, но говорить этого Нерестова не стала.       «Сидят на яйцах, в отличии от тебя», — взаимно утаил в недрах сознания насильник. — Твои целые куры — мои сладкие пироги и сменённая постель!       Офф бросил ей в руки пачку сигарет, а после, вытащив из-за пазухи обещанную бутылку вина, предложил настолько демократично, насколько был способен: — Как насчёт составить мне компанию?       Ане слабо хотелось чего-либо, кроме омовения и сна, но душераздирающие мысли о Сергее настолько ковыряли её душу, что хотелось чем-нибудь заткнуть беспокойство. Или залить… — Опять привяжешь? — с иронией показала, что согласна, не без опаски пройдя мимо безликого обратно на кухню. — Не в этот раз, Анечка.       Оффендера заводила её безразличее к нему. С потребительским интересом он глядел, насколько позволяла ему его антропоморфная физиология, как Анна садится на дряхлый деревянный стул, подтягивая к себе худенькие ножки, да так, что благодаря её домашнему халату видно причинное место. Закуривает. Глядит на него в ответ с усталостью. После первого бокала пришла первая волна мании, и девушка всё же ненадолго упорхнула в баню, вернувшись более бодрой.       Вот теперь можно и выпить, и закусить!.. — Ну, и сколько их было здесь, пока меня не было? — после жара Аню вставило быстрее, чем обычно. Язык развязался. — Двадцать одна женщина и три мужчины. — Оффендер, лакая вино из бокала неимоверно длинным языком, расслабленно расположился в кресле через стол от собеседницы. — М-мужчины?! — девчонка аж подавилась заботливо поломанной на фольге шоколадкой. — Да, — хитро-хитро, упиваясь её реакцией, утвердил безликий. — Иногда грешу и ими, для разнообразия.       Фантазия Ани проиграла содомию в голове во всех красках. Удивительно, но отторжения у неё озвученная информация не вызвала… Куда больше смущало насилие над женским полом, но, чтобы совсем не сослыть ещё пущей своей ущербностью, Нерестова с румянцем постыдного возмущения брякнула: — Фу! Какая мерзость!       Оффендер поспешил с ней поспорить: — А сосать женатому начальнику до мозоли на губах — великолепное великолепие?       Аня так и замерла со стаканом в руке. От шока и злобы слова потерялись на языке, который мошенально дотронулся кончиком до реально существующей ранке за нижней губой.       Вот падла… — Не пойми неправильно… Хотя, понимай, как знаешь, — похрумкивая шоколадом, безликий бессовестно продолжил ход своих извращённых мыслей: — Мне не понять, зачем ты это делаешь, если нихера не чувствуешь. К тому же, ладно ты, — хотя бы до трудовых мозолей, — но он даже отлизать тебе нормально не может!       С минуту Анна молчала, не зная, чего бы и сказать в ответ. Настолько стыд сросся со злостью, что купировались все привычные её лексикону изречения. — Как? — имея ввиду то, как Оффендер вообще сумел за ними понаблюдать в тесном бытовом помещении, шепнула Анна, но тут же сменила вопрос: — Какое тебе дело до моей личной жизни?       Безликая сущность громыхныл хохотом, хлебнул вина и взгромоздил руки на стол, склонившись так, что до лица девушки оставалась малая доля приличного расстояния. От лицезрения его лица, вернее, острой и зубастой пасти с впадинами глаз, затянутых серой кожей, Аня вжалась в спинку стула, но бокал с полусладким домашним из вспотевшей ладони не отпустила — больно дорого. — Никакого, — спокойно, хладнокровно, но честно ответил, не меняя положения тела Офф. — Просто объясни, почему именно ему ты позволяешь это с собой делать? В чём причина?       Невидимым для человека взглядом он буровил в синих зенках Нерестовой нефтяную скважину; настолько ему хотелось прочувствовать её животный страх перед собой… Но страха не было. Напротив, какая-то странная, дискомфортная печаль сидела в едва зелёной радужке её глаз, окружённой синевой. Для себя Оффендер отметил, что раньше не вдавался в такие подробности внешнего вида Ани. Её задница и небольшая, но упругая грудь (успел ювелирно полапать), казались куда более интересными.       Чтобы забить пружинную от напряжения пустоту сантиметров между своим лицом и надменной, как ей по крайней мере показалось, мордой насильника, брюнетка поднесла бокал вина к своим многострадальным губам, немного пригубила, а потом опалила виноградным духом вполне очевидное для «людского»: — Я его люблю. — А! — в «эврике» вскинув вверх указательный палец, воссиял монстр. А после, иронично спрятал радость в напускной растерянности. — Извиняй. Не знаю, что это такое.       Ничего другого Аня и не ожидала. Всё ещё не в лучшем настроении достала любимый «Ротманс», закурила. Не забыла угостить Офеендера, если швырок несчастной пачки практически через весь стол можно было назвать угощением. А потом, всё же решила разжевать эта тему, как кнопку ягодного вкуса почти у самого фильтра: — Любить можно по-всякому. Ты же любишь секс, например. — Так-так, — кивая «обнажённой» головой и при этом жадно втягивая в себя дым, иронично поспешил поддакнуть безликий. У него на всё была своя точка зрения, которого, впрочем, визуально не было. — Всё равно не понимаю, но да ладно. Я люблю секс — я им занимаюсь. Он любит себя — он позволяет тебе его ублажать. Общее — эгоизм без обременения. Простая логика.       Ночь за окном вступила в свои законные права, и на кухне стало совсем темно. Спасала лишь закоптившаяся от никотина советская люстра с одной несчастной лампочкой. Анне вспомнились слова бабушки: «Если у человека остался хотя бы один источник света в этом мире, значит стоит к нему тянуться и попытаться сберечь, чтобы не заблудиться во тьме». — Мне нравится знать, что со мной ему хорошо. Такой ответ устроит? — не надеясь, обречённо подытожила Нерестова. — М-м-м, — в репертуаре последней скотины Оффендер и не думал прекращать копаться в затянувшейся теме: — Как ты себя обманываешь.       К Ане вернулась былая прыть и она честно призналась, что безликий сожитель… — Мозгоеб. — Он имеет твой рот минут пять, а страдаешь ты днями. В чём прелесть такой «любви»? — в отличии от девчонки, Оффу не приходилось нуждаться во сне и отдыхе, и он планировал издеваться над брюнеткой как минимум ещё три-четыре бутылки и минимум всю ночь. — Или думаешь, что попробовав тебя, как следует, он бросит жёнушку, и вы будете вместе долго и счастливо друг друга «любить» во всех смыслах?       «Спорить бесполезно», — заключила мысленно Аня, а потому, дабы хоть как-то отвязаться от настырной безликой язвы, молча встала и прошерстила запасы муки, сахара и яиц, вытаскивая всё это добро, чтобы замесить тесто на печенье. — А ты завидуешь? — не сдержалась. — Да, — честно, не медля, отвечает Оффендер, чем вводит Аню в ступор, заставляя вопросительно взглянуть на него. — И нет — одновременно. Я достаточно самолюбивое существо. Думаю только о своих целях, чего и тебе советую. — Не нуждаюсь в советах… — разбивая в миску труды своих кур, пресекла Нерестова, но тут же задумалась. — Хотя… — Что?       Почесав ещё мокрые у корней волосы, девушка призадумалась, а потом: — Мне не помешало бы научиться трахаться так, чтобы уши в трубочку сворачивались. — совершенно буднично, словно примитивно: о погоде, работе или прочей ерунде, пояснила Аня, отчего изумление коснулось уже Оффендера.       Взыгравшее возбуждение забурлило в животе похотью, и словно кот, ожидающий порцию сметаны, он дождался тапка по морде — отрезвляющего ответа. — Только не с тобой. Вернее, с тобой, но хочу просто побыть наблюдателем.       От такого поворота событий безликий растерял пыл к издёвкам, перестал лезть глубоко под кожу, под плоть, куда-то щекотливо за душу. Нетипично для себя умолк, даже скрыл зубастые челюсти за линией рта. Задумался. Задумалась и его эгоистичная натура, старательно игнорирующая подбитый нарциссизм.       Аня опытно замешивала на скатерти песочное тесто, выжидая дальнейшего. — Хочешь смотреть, как я трахаюсь? — уточняя, с далеко не напускной растерянностью спросил Офф. — А что такого? — пресно выдохнула девчонка. — Погляжу, поднаберусь опыта. Всё равно мне от таких зрелищ ни жарко, ни холодно.       Оффендер совершенно не понимал людей, хоть когда-то и сам им был. Вся его натура до глубин чёрной крови была пропитана похотью. На ней строилось всё: мотивы, мироздание, мечты. Хреновая пирамида Мавроди, но безликий не признавал иного. От Анны у него и вовсе случилась тяжёлая степень отторжения, хоть желание побаловаться с девчонкой по-прежнему сохранилось.       Как можно делать то, от чего тебе самой не будет хорошо? Чтобы удивить навыками какого-то посредственного хрена?       Хуй с тобой, золотая рыбка. — Три пирога. Черника, малина и вишня. Свежая. — Где я тебе найду свежую вишню в ноябре?       Но Оффендер думал о более глобальных вещах. Например, о том, что как и фригидность, гиперсексуальность и самолюбие — тоже имеют свои подводные камни, о которые иногда бьются от самоуверенного прыжка в воду коленки. Захватив остатки вина в бутылке, безликий насильник поспешил на охоту, чтобы выплеснуть непонятное ему чувство вместе со спермой. — Это не мои проблемы.

***

      Кузьмич, живущий по соседству от ограды Ани Нерестовой, в очередной раз ночевал в сенях дома. Супруга его злилась уже неделю… И примерно столько Кузьмич пил, причём безбожно, в проблесках сознания иногда поглядывая в щель деревянного забора через ставни своей обители. Сквозь липкий алкогольный сон он слышал, как топится потрескиванием дров баня, как чистится снег, и только потом — как соседка вернулась с вахты… — Нюрка поди хахаля нашла, — поднося к губам остатки былой роскоши — крайнюю с пустой банки рюмку самогона, констатировал он.       И тут же догадка подтвердилась вышедшим из дома. В потёмках Кузьмич, как не щурился, лица мужика не разглядел. Только серое пальто на широких плечах, грузный шаг и элегантную шляпу. Силуэт шёл к калитке, шёл, шёл… И вдруг исчез, будто не бывало.       Кузьмич потёр глаза, на долю секунды даже протрезвел, с недоверием покосился на банку, затем опять на двор. Решил, что обождёт. Зайдёт на опохмел к Анюте утром, аль вечером, авось повезёт и хахаль её — наряд уж больно городской — с широты душевной его угостит лишней стопкой.       А сейчас всё. Баста.