Вниз по кроличьей норе

Следующий вечер. Чимин один в своём номере. Шторы задёрнуты, свет выключен — только экран ноутбука, стоящего на журнальном столике, освещает комнату сероватым мерцанием. Он сидит на краю кровати, в одной футболке и домашних штанах, волосы ещё влажные после душа. В руке — остывший кофе, который он так и не сделал глотка. Мысли всё ещё там — в прошлой ночи. Парень-айтишник. Лечебница. Пост, который Чонгук скрывал. Чимин не спал. Думал. Почти решился остановиться. А потом пришло уведомление. BAD BUNNY — НАЧАЛО ТРАНСЛЯЦИИ. Чимин смотрит на экран. Кофе падает на ковёр — он не замечает. Банни появляется из темноты. На ней школьная форма — короткая плиссированная юбка, белая рубашка, завязанная узлом под грудью, галстук сбился набок. Белые чулки до середины бедра, с кружевной резинкой, впивающейся в нежную кожу. Но форма — это почти намёк. Рубашка расстёгнута ровно настолько, чтобы видно было кружевной край лифчика. Маска. Кроличья. Всё та же. Она садится в кресло, поджимает ноги под себя, потом вытягивает — медленно, играя с камерой. Чулки блестят в искусственном свете.  — Привет, малыши. Я соскучилась по вам, — её голос высокий, щебечущий, почти птичий. — Как вам мой образ сегодня? Хотите, я буду послушной девочкой? Или... — она наклоняет голову, — плохой ученицей, которую вы оставили после уроков... всё отработать? Чат взрывается. Строки летят со скоростью пулемётной очереди.  LoneWolf_92 просит плохую девочку,  MidnightRain — оставить после уроков,  MochiMonster хочет и то, и другое. Чимин смотрит на чат. Пальцы дрожат над клавиатурой. Он не должен. Он обещал себе — не писать. Не втягиваться. Но пальцы уже печатают. «будь послушной девочкой. для меня. пожалуйста.» Он отправляет сообщение и тут же жалеет. Но поздно — строка уходит в общий поток. На экране Банни замирает. Чат продолжает бешено скроллиться, но она смотрит не на общий поток — она смотрит на его сообщение. Чимин видит, как маска слегка поворачивается — туда, где на её экране отображаются имена. — «А?..» — тихо, почти шёпотом. Чат затихает на секунду — такое бывает редко. — «Стать для тебя хорошей девочкой?» Она приподнимается в кресле, наклоняется ближе к камере, и Чимину кажется, что она смотрит прямо сквозь экран. Прямо на него.  — Я не помню твоего ника. JIMIN_95... ты новенький в нашем чате, да?  Он не отвечает. Не может. Горло сжалось.  — Конечно. Конечно, я стану для тебя хорошей девочкой, котёнок. Чимин выдыхает. Как будто его ударили под дых. Котёнок. Она назвала его котёнком. Она начинает двигаться — медленно, тягуче, как будто под воду. Проводит ладонями по своей шее, спускается вниз, к расстёгнутой рубашке. Кружево бюстгальтера видно всё лучше. Чимин чувствует, как тяжелеет низ живота. Он не хочет. Он пытается не хотеть. Но тело уже не слушается. Он кладёт ладонь поверх штанов, просто чтобы унять это бешеное напряжение. Сам не замечает, как начинает давить сильнее. — Ты смотришь, котёнок? — стонет она коротко, как будто случайно. Чимин закусывает губу. Пальцы сами расстёгивают пуговицу на штанах. На экране Банни медленно стягивает трусы — кружевные, белые, почти прозрачные. Отбрасывает их в сторону. Садится в кресло шире, разводит ноги, и свет падает точно туда, где ткань уже промокла. Чимин видит всё. Блеск. Отражение. Чат бушует, но он не видит никого, кроме неё. — Если сегодня есть новенькие, — говорит она, и голос её ровный, с лёгкой хрипотцой, — я хочу их обласкать своим вниманием. Чимин сжимает член через ткань. Дышит рвано. — Мне снять рубашку? Хочешь увидеть мою грудь, котёнок? Его сердце пропускает удар. Пальцы летят к клавиатуре, он даже не думает — просто печатает, подчиняясь телу, которое уже давно взяло верх. «сними рубашку. я хочу видеть твоё тело.» Банни смеётся — тихо, по-девчоночьи, почти застенчиво. — Какой требовательный... Она медленно расстёгивает оставшиеся пуговицы. Снимает рубашку через плечо — левое, потом правое. Бросает на пол. Остаётся в одном кружевном лифчике с прозрачными чашками. Сквозь кружево видно соски — твёрдые, напряжённые. Она тянет чашку вниз — и грудь освобождается. Чимин издаёт звук — не то стон, не то всхлип. Его рука уже внутри штанов. Головка влажная, скользкая от возбуждения, которое невозможно скрыть. — Смотри, котёнок. Подумай о том, какая я на вкус... Скажи мне. Что мне вставить в себя? Пальцы? Игрушку? Чего ты хочешь? Чат бушует, но он не видит его. Он видит только её. Он сжимает член, проводит большим пальцем по головке, и вторая рука, дрожащая, набирает ответ. «игрушка. сделай себе хорошо. не для чата. для себя. забудь о чате. хочучтобы ты действительно получила удовольствие.» Отправляет. И замирает. На экране Банни перестаёт двигаться. Даже чат, кажется, затихает на мгновение — всего на несколько секунд, которых достаточно, чтобы Чимин почувствовал, как время останавливается. Маска повёрнута прямо в камеру. Неподвижно. А потом она медленно тянется за кадр. Протягивает руку, что-то берёт. Возвращается. В руке — дилдо. Розовый, среднего размера, с лёгким изгибом. И флакон смазки.  — Котёнок... — она сжимает игрушку в пальцах, смотрит на неё, потом снова в камеру. — Ты такой романтичный. Это... это меня заводит. Она выдавливает смазку на пальцы. Медленно трогает себя, готовя. Вторая рука направляет игрушку. Вход. Медленно. Очень медленно. Банни откидывает голову назад, открывая длинную белую шею, — Чимин видит, как бьётся пульс под кожей. Она входит всё глубже. Стоп. И начинает двигаться. Чимин двигается в такт. Его рука на члене повторяет ритм её руки на игрушке. Она ускоряется — он ускоряется. Она замирает на секунду, выгибаясь дугой, — и он тоже замирает, не в силах выдержать собственного напряжения. Банни стонет — громко, открыто, без притворства. И Чимин кончает вместе с ней — резко, с несдержанным, хриплым стоном, который вырывается из груди, как у зверя. Тишина. Только его дыхание — частое, рваное. Он не замечает, как открывается дверь номера — Чонгук заходит с двумя банками энергетика и телефоном у уха. Застывает на пороге.  — ...О, чёрт.  Чимин не поворачивается. Не убирает руку. Смотрит на экран, где Банни уже просто сидит, тяжело дыша, и гладит себя по бедру. Голос Чимина — хриплый, сломанный, но твёрдый, как сталь:  — Я должен её найти. Я хочу её. Не смотреть. Не слушать. Её. Всю. Настоящую. Чонгук молчит. Закрывает дверь ногой.  — Ты понимаешь, что говоришь? — тихо спрашивает он. Чимин наконец поворачивается. Глаза красные, бешеные, в них — безумие, которое Чонгук уже видел однажды. В том посте. В историях про айтишника.  — Я понимаю, что без неё — я уже не я. А с ней... даже так, через экран... я чувствую себя живым. Впервые за годы. Найду. Хоть на дне интернета. Хоть на том свете. Я её найду. На экране ноутбука Банни мягко улыбается — Чиминукажется, что он видит эту улыбку даже сквозь маску. Чат прощается. MidnightRain желает спокойной ночи. LoneWolf_92 говорит, что сегодня котёнку повезло. SilentTears признаётся, что никогда не видел, чтобы она так на кого-то реагировала. Чимин пишет последнее сообщение перед тем, как закрыть ноутбук: «я найду тебя. обещаю.» Банни читает. Наклоняет голову. И стрим гаснет.     Тот же номер. Тот же полумрак. Ноутбук закрыт, крышка ещё хранит тепло последнего стрима. Чимин стоит у окна, спиной к комнате, лбом прижавшись к холодному стеклу. Шторы он раздвинул — впервые за несколько дней. Снаружи — ночной город, огни, движение, жизнь, которая идёт своим чередом, пока он здесь медленно сходит с ума. Чонгук сидит на краю кровати, локти упираются в колени, голова наклонена. Энергетики стоят нетронутыми на тумбочке. Телефон Чонгука разрядился — он даже не заметил, когда.  — Чимин. Послушай меня. Пожалуйста. Просто послушай, — говорит он тихо, но твёрдо. — То, что ты делаешь сейчас — это нормально. Смотреть на неё. Хотеть её. Кончать под её стоны. Это... это делает половина её чата, если не больше. Это не стыдно. Это просто способ разрядиться, когда нет другого выхода. Я сам это делал. Делаю. И не считаю себя больным. Но искать её в реале — это... это переступает черту, Чимин. Ты не просто хочешь увидеть её лицо. Ты хочешь её. Всю. Настоящую. Ты это сказал сам. А это уже не про секс. Это про одержимость. Чимин резко оборачивается. Глаза блестят — не от слёз, от того бешеного огня, который Чонгук уже научился распознавать.  — А если это любовь?  — Ты не можешь любить того, кого не знаешь. Ты даже имени её не знаешь. Ты не знаешь, как она смеётся по-настоящему. Как жуёт, когда голодна. Как ругается, когда кто-то переходит дорогу. Ты знаешь только Банни — персонажа, голос, маску, тело, которое она показывает. Это не любовь. Это гипноз. Чимин снова отворачивается к окну.  — Но я чувствую... когда она говорит «котёнок» — мне кажется, что она видит меня. Не просто очередного зрителя. Не донат. А меня. Чимина. Того, кто внутри. Как будто она может заглянуть сквозь экран...  — Это её работа. Ты понимаешь? Это. Её. Работа. Она делает так, чтобы каждый чувствовал себя особенным. Это называется эмпатическая проституция. Или, по-современному, девушка-компаньон онлайн. Она профессионал. Может, даже не одна. Может, за маской — команда психологов, которые учат её, как говорить, с кем говорить, когда говорить. Чимин молчит. Стекло запотевает сильнее. Чонгук встаёт, подходит ближе. — Ты помнишь того парня? Айтишника? Он тоже думал, что особенный. Он тоже думал, что нашёл «тот самый» след. А теперь он в психушке, Чимин. И не факт, что это Банни виновата. Может, он сам себя довёл. Может, он не спал неделями, вёл расследования, пересталесть, перестал видеть разницу между экраном и реальностью. Как ты сейчас. Чимин резко оборачивается. Лицо бледное, под глазами — тёмные круги.  — Я не такой. Я не лезу в даркнет. Я не пишу ей в личку с угрозами. Я просто... хочу знать. Хотя бы город. Хотя бы страну. Хотя бы понять — человек это или программа. Если это программа — я остановлюсь. Я смогу. Но если человек... Чонгук перебивает, почти кричит, но сдерживается на последней ноте: — А что, если человек? Что ты сделаешь? Приедешь к её дому? Будешь ждать под окнами с цветами? Представишься: «Здравствуйте, я Чимин из BTS, я дрочил на вас три месяца, давайте встречаться»? Ты понимаешь, как это звучит? Ты понимаешь, что даже если ты найдёшь её — она испугается? Она не обрадуется. Она вызовет полицию. Потому что нормальная девушка, которая прячет лицо настолько тщательно — она не хочет, чтобы её находили. Она прячется от кого-то. Или от всех. Чимин закрывает глаза. Чонгук прав. Он всегда прав. Но от этого не легче. — Тогда почему она назвала меня котёнком? Почему не промолчала? Почему обращалась только ко мне почти весь стрим?  — Потому что ты написал первым. Потому что увидела ник, которого раньше не было, и решила «подогреть» новичка. Это маркетинг, Чимин. Холодный, циничный маркетинг. Или... — он замолкает, подбирая слова, — или она почувствовала в тебе то, что чувствуют многие. Одиночество. Отчаяние. И ей стало жаль. Но это не приглашение. Это не любовь. Это сострадание. Если вообще не игра. Долгая тишина. Чимин отходит от окна, садится на пол, прислонившись спиной к кровати. Чонгук кладёт руку ему на плечо.  — Я понимаю, каково это. Правда. Когда ты смотрит на неё — мир перестаёт болеть. Нет концертов, нет графиков, нет требований. Есть только она, её тело, её голос, и ты. Это наркотик. Самый сильный, который я знаю. Но наркотик — он для того, чтобы расслабляться по вечерам. А не для того, чтобы строить вокруг него жизнь. Чимин молчит. Потом тихо смеётся — горько, надорванно.  — Ты говоришь как психолог.  — Я говорю как человек, который прошёл этот путь до того, как ты на него встал. Я тоже хотел её найти. Потом я нашёл того парня-айтишника. Потом я испугался. И теперь я просто смотрит стримы Иногда пишу в чат. Иногда кончаю. И сплю спокойно. Потому что знаю — она там, где должна быть. Не в моей жизни. Оставайся здесь, Чимин. В номере. В чате. В своей голове. Но не лезь в реальность. Пожалуйста. Я не хочу потерять тебя так, как тот парень потерял себя. Чимин поднимает голову. Смотрит на друга. Долго. Потом кивает — медленно, как будто каждое движение даётся через боль.  — Я не буду искать. Обещаю.  Чонгук смотрит ему в глаза. Ищет ложь. Не находит.  — Обещаешь? — Обещаю. Они сидят так ещё несколько минут. Потом Чонгук встаёт, берёт энергетики, кидает один Чимину. — Пей. Завтра тяжёлый день. Чимин ловит банку. Открывает. Делает глоток. Вкуса нет. Чонгук уходит. Дверь закрывается. Чимин остаётся один. Смотрит на закрытый ноутбук. На тёмный экран, в котором отражается его собственное лицо — бледное, измученное, с горящими глазами. «Я обещал.» Он допивает энергетик. Моет руки. Ложится в кровать. Закрывает глаза. И видит за веками её маску. «Я обещал Чонгуку. Но себе я не обещал ничего.»