Голос из прошлого

Дневник открылся. На секунду показалось, будто весь мир перестал существовать. Всё замерло. Остались только Римус, едва слышный шум ветра за окном и этот чёртов дневник, который по непонятным для Люпина причинам решил открыться именно ему и дать доступ к записям — или, скорее, мыслям — Блэка. Римус решил прочитать ещё несколько заметок. Возможно, позже он пожалеет об этом, но сейчас он настолько соскучился по своему бывшему другу, что был готов на всё, лишь бы снова прикоснуться к чему-то, что было так тесно связано с Сириусом. О том, почему дневник открылся именно ему, он подумает потом. Следующая запись была датирована 4 ноября 1976 года. «Что ж, вчера мне исполнилось семнадцать, и теперь я официально первый из мародёров, кто стал совершеннолетним. Надеюсь, они не будут просить меня купить им выпивку в "Дырявом котле". Сегодня был самый обычный четверг. Опять сидел на зельях с Сохатым, и он придумывал очередной план по завоеванию прекрасной Лили. Это определённо было интереснее самого урока.» Римус невольно хмыкнул, вспомнив те дни. Сам он всегда сидел за одной партой с Эванс. За их столом неизменно царили порядок и сосредоточенность. Блэк и Поттер были полной противоположностью. Но стоило задать домашнее задание, как они тут же обращались за помощью: Джеймс — к Лили, а Сириус — к Римусу. Следующая запись была сделана 5 ноября 1976 года. «Завтра полнолуние. Лунатик, как всегда перед этими ночами, выглядит уставшим и болезненным. Мне бы хотелось забрать всю его боль себе, просто чтобы он снова улыбнулся той искренней улыбкой, которая, как мне кажется, предназначена только мне. А не той, которую он показывает всем остальным из вежливости.» У Римуса что-то болезненно сжалось в груди. Это чувство было похоже на смесь грусти, страха и чего-то такого, чему он никогда не решался дать имя. Следующая запись была написана так, будто Сириус торопился. Его обычно ровный, аккуратный почерк стал размашистым, а между словами появилось больше пространства, словно даже рука дрожала. «6 ноября 1976 года. Сегодня было полнолуние. Лунатик странно себя вёл. Как будто кто-то звал его. Он всё время пытался убежать от нас глубже в лес. Когда мы не дали ему этого сделать, он начал царапать себя. Мы изо всех сил пытались остановить его, но все наши попытки оказались тщетными. Когда луна наконец скрылась, мы увидели у него на лице глубокий порез. Мадам Помфри сказала, что, к сожалению, шрам останется навсегда. Шрамы, оставленные тёмной магией, невозможно вылечить. Лунатик сказал, что с ним всё в порядке. Но я-то знаю, что это не так. Я всегда понимаю, когда он врёт. Надеюсь, он понимает, что в моих глазах всё ещё остаётся самым милым человеком из всех, кого я знаю.» Римус прекрасно помнил тот день, когда проснулся в больничном крыле и впервые увидел на своём лице шрам. Позже Марлин помогла ему наложить косметические чары, чтобы скрыть его. Издалека он становился почти незаметным, но стоило подойти ближе — и рубец снова проступал сквозь заклинание. Но сильнее всего его поразило вовсе не это. Блэк видел его гораздо глубже, чем сам Римус когда-либо мог представить. Люпин всегда надеялся, что друзья не замечают, когда он врёт о своём самочувствии. Оказалось, по крайней мере один из них замечал всегда. Дальше шли десятки записей об обычных днях в Хогвартсе. Самые простые заметки о занятиях, шалостях, домашних заданиях и бесконечных разговорах у камина. Просто дневник человека, которому хотелось поделиться с кем-то даже самыми незначительными моментами своей жизни. Но одна запись всё же показалась Римусу странной. Очень странной. И очень в духе Сириуса. «9 декабря 1976 года. Сегодня вечером мы всей компанией сидели в гостиной. Я устроился рядом с Сохатым на диване, Хвост с головой ушёл в домашнее задание по ЗОТИ, а Лунатик сидел в кресле у камина. Мы с Сохатым о чём-то разговаривали, и вдруг он сказал, что я опять смотрю на него. Что, блин? Как это понимать? Я просто смотрел на Лунатика. У него красивая оливковая кожа, цвет которой он сам называл: "Я через три дня умру, но всё нормально". Не понимаю его. Если бы я был Лунатиком, то вообще не отходил бы от зеркала. Почему никто не видит, какой он?..» Римус перечитал последнюю строчку несколько раз. Она не изменилась. «Почему никто не видит, какой он?..» Какой — он? Почему Сириус не дописал мысль? Почему просто поставил точку, будто в последний момент передумал доверять бумаге то, что уже почти было написано? Люпин неожиданно поймал себя на том, что задержал дыхание. Дальше снова шли записи об обычных днях, ничем не примечательные. Но Римус уже знал, какую дату ищет. День, который разделил жизнь Сириуса на «до» и «после». «28 декабря 1976 года. Я сбежал из дома. Не могу поверить, что это всё-таки произошло. Они перешли все границы. Они хотели, чтобы я принял Тёмную метку. Я лучше умру, чем присоединюсь к их любимому Тёмному Лорду. Всё, что я успел взять с собой, пока моя любимая матушка не попыталась запустить в меня "Аваду", — это моя палочка. Я рад, что заранее попросил Сохатого забрать мой дневник. Не смог уговорить Рега пойти со мной. Ненавижу себя за то, что теперь он остался там один. Я рад, что у меня есть такой друг, как Сохатый. Юфимия и Флимонт даже не спросили, сколько я собираюсь у них жить. Они просто сказали, что теперь это и мой дом. Нужно написать письмо Лунатику. Надеюсь, он сможет приехать сюда. С ним всё всегда становится легче.» Римус прекрасно помнил тот день, когда в окно его комнаты влетела сова Поттеров. Но письмо было не от них — оно было от Сириуса. Буквы в нём были такими же неровными, как и в записи дневника. Тогда Люпин, не раздумывая ни секунды, собрал вещи и при первой же возможности отправился в Годрикову Впадину. И сейчас, спустя столько лет, сидя в доме на площади Гриммо с дневником в руках, он вдруг понял, что тогда ехал не просто поддержать друга. Он ехал домой.