Притяжение вопреки

Рождественский бал для восьмикурсников задумывался как «символ единения и новой эры», но на практике превратился в то, во что превращаются все балы с участием подростков и алкоголя: хаос, драму и чьи-то слёзы в туалете. Большой зал преобразился до неузнаваемости. МакГонагалл, видимо, решила оторваться по полной: ледяные скульптуры единорогов, парящие свечи в серебряных шарах, потолок, зачарованный под северное сияние, и оркестр живых скелетов, которые играли что-то среднее между вальсом и джазом. Вдоль стен выстроились столы с закусками и пуншем, который, по слухам, кто-то уже щедро сдобрил огневиски. Гарри стоял у колонны, поправляя парадную мантию, и чувствовал себя неуютно. Гермиона, сияющая в тёмно-бордовом платье, кружилась в танце с Роном, который наступил ей на ногу уже трижды, но упорно продолжал вести. Луна Лавгуд, украшенная гирляндой из редисок, вдохновенно объясняла Невиллу теорию о том, что скелеты в оркестре — это бывшие министры магии. Всё было как обычно — шумно, странно и слегка безумно. — Поттер, ты выглядишь так, будто тебя заставили проглотить слизня. Гарри обернулся. Драко стоял в двух шагах, и, Мерлин всемогущий, он выглядел так, что впору было вызывать бригаду авроров за превышение уровня красоты. Чёрный фрак сидел как влитой, подчёркивая узкую талию и широкие плечи. Серебряный галстук переливался в свете свечей, а волосы были уложены с такой безупречной небрежностью, на которую способен только тот, кто провёл перед зеркалом не меньше часа. На лице — привычная маска ленивого высокомерия, но в серых глазах плясали искры, выдавая, что он тоже нервничает. — А ты выглядишь так, будто собираешься продать мне страховку, — парировал Гарри, окидывая его взглядом. — Или душу. Это «Парижский алхимик»? — «Лунный соблазн» от «Блэк-аромат», — поправил Драко, и уголок его губ дёрнулся. — Новинка. Стоит больше, чем твоя подписка на «Ежедневный Пророк». Но тебе, конечно, не понять — ты до сих пор пользуешься мылом, которое дают бесплатно в «Дырявом котле». — Зато я не пахну, как бордель для чистокровных. — О, прости, я забыл, что твой эталон парфюма — это запах метлы и героического пота. — Драко картинно обмахнулся ладонью. — Кстати, о героизме. Ты уже спас кого-нибудь сегодня или взял выходной? — Я планировал спасти тебя от одиночества у стола с закусками. Ты там уже полчаса нарезаешь круги вокруг сырной тарелки, как стервятник. — Я не нарезаю круги. Я оцениваю обстановку. — Драко взял с подноса бокал пунша и сделал глоток. — И, судя по тому, как Уизли наступает Грейнджер на подол, танцпол — зона повышенной опасности. Рекомендую держаться от него подальше. Если, конечно, не хочешь, чтобы тебе отдавили последние мозги. — А ты, я смотрю, эксперт по танцам? — Я Малфой. Я эксперт по всему. — Он помолчал, потом неожиданно добавил: — Меня с детства учили бальным танцам. Отец считал, что это «необходимый навык для светской жизни». Так что да, я умею танцевать. В отличие от некоторых, кто на четвёртом курсе наступил на ногу Парвати Патил и сделал вид, что это был хореографический приём. — Ты помнишь, как я танцевал на четвёртом курсе?! — Я помню всё, Поттер. — Драко посмотрел на него поверх бокала, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Гарри пересохло во рту. — У меня отличная память на твои провалы. Это моё хобби. — Рад, что ты нашёл себе здоровое увлечение. Не то что некоторые — вынашивают планы мести и коллекционируют тёмные артефакты. — О, планы мести я тоже вынашиваю. Но теперь они в основном касаются того, как заставить тебя замолчать. — И как успехи? — Пока никак. Ты, к сожалению, невосприимчив к здравому смыслу. К ним подошёл Забини — элегантный, как всегда, с неизменной усмешкой на красивом лице. — Драко, ты обещал мне танец. Или ты занят? — Он перевёл взгляд на Гарри и подмигнул. — Поттер, не возражаешь, если я украду твоего кавалера? — Он мне не кавалер! — хором ответили Гарри и Драко, переглянулись и тут же отвернулись. Забини заржал, схватил Драко под локоть и утащил на танцпол. Гарри остался у колонны, чувствуя странное, совершенно иррациональное раздражение. Забини и Драко кружились в вальсе — и делали это чертовски хорошо. Драко вёл плавно и уверенно, Забини что-то шептал ему на ухо, и оба смеялись. — Ревнуешь? — раздался голос над ухом. Гарри подпрыгнул. Гермиона стояла рядом, раскрасневшаяся после танца, и смотрела на него с понимающей улыбкой. — Нет! С чего бы? — Конечно. Просто у тебя сейчас такое лицо, какое было у Рона, когда он видел меня с Крамом. — У меня нормальное лицо! — Гарри, я знаю тебя двенадцать лет. Твоё «нормальное лицо» сейчас пытается испепелить Забини взглядом. — Она взяла его под руку и повела к столу с закусками. — Послушай, я не знаю, что между вами происходит. Но если ты хочешь, чтобы Малфой обратил на тебя внимание, — может, стоит перестать стоять у колонны, как статуя основателя? — Я не хочу, чтобы он обращал на меня внимание! — Врёшь. — Она сунула ему в руку бокал. — Выпей и иди танцевать. Вальс ты, конечно, не вытянешь, но медляк — вполне. — С чего ты взяла, что он согласится? — А ты спроси. Гарри выпил пунш залпом. Потом ещё один. Потом, когда Драко вернулся к столу и отпустил очередную колкость — что-то про манеры тролля, — Гарри хлебнул третий, чувствуя, как тепло растекается по венам и затапливает остатки здравого смысла. К чёрту. К чёрту всё. Оркестр заиграл что-то медленное, Забини куда-то исчез, и Гарри, не дав себе времени на раздумья, двинулся через зал. Драко стоял у стены, поправляя манжет, и выглядел до отвращения самодовольным. От него буквально фонило чувством превосходства на милю вокруг. — Малфой. — Поттер. — Он даже не обернулся. — Пришёл прокомментировать мою технику? Или хочешь взять автограф? — Потанцуй со мной. Драко замер. Медленно повернулся. В глазах мелькнуло удивление, тут же смытое приливом ледяного сарказма. — Ты? Меня? — Он рассмеялся коротко и зло. — Поттер, ты перебрал пунша. Иди проспись, пока не опозорился окончательно. — Я в порядке. — Гарри протянул руку и сам услышал, как вызывающе прозвучал его голос. — Ну же, Малфой. Ты же у нас эксперт. Покажи класс. Или боишься, что Забини будет ревновать? — Не дождёшься. — Драко окинул его уничижительным взглядом, но ладонь вложил — резко, почти шлепком. — Если ты наступишь мне на ногу, я тебя прокляну. Публично. Они вышли на танцпол, и это было похоже на дуэль. Гарри положил руку на талию Драко грубее, чем требовалось, притянул ближе, чем позволяли приличия. Драко напрягся, как струна, его пальцы сжали плечо Гарри почти до боли. Они двигались в такт музыке, но каждое движение было пропитано агрессией, каждый взгляд — брошенным вызовом. От Драко пахло дорогим парфюмом и чем-то терпким, нервирующим, и Гарри чувствовал, как пунш с огневиски шумит в голове, подталкивая к краю. — Ты танцуешь, как гиппогриф в посудной лавке, — процедил Драко, когда Гарри всё-таки наступил ему на ногу. — А ты бесишь меня даже когда молчишь, — выдохнул Гарри ему в ухо и почувствовал, как Драко вздрогнул. Они закончили танец, даже не заметив этого. Музыка сменилась, вокруг закружились пары, а они стояли посреди зала, тяжело дыша и не размыкая рук. Глаза Драко метали молнии, губы кривились в привычной ядовитой усмешке, но зрачки были огромными, чёрными, и он не отстранялся. — Смотри не лопни от собственной важности, — бросил он. — Заткнись, — ответил Гарри. Гарри схватил Драко за предплечье и выволок с танцпола, проталкиваясь сквозь смеющуюся толпу, мимо удивлённого Забини, мимо ничего не понимающих слизеринцев, прямо к высоким стрельчатым дверям, ведущим на балкон. Дверь грохнула за их спинами, отсекая музыку и голоса. Снежная тишина ударила по ушам. Морозный воздух обжёг разгорячённую кожу. Драко выдернул руку, отступил на шаг, сверкая глазами. — Какого чёрта, Поттер? Решил добить меня на свежем воздухе? — Я сказал — заткнись. Гарри не дал ему времени на новую колкость. Он дёрнулся вперёд — резко, почти зло, сокращая расстояние одним безрассудным шагом. Его ладонь глухо впечаталась в каменную стену рядом с плечом Драко, запирая его в ловушку. Вблизи он увидел, как расширились серые глаза, как сбилось дыхание, вырвавшись белым облачком в морозный воздух. Драко смотрел на него — изумлённо, яростно, жадно, — и это был тот самый взгляд, который преследовал Гарри годами. Взгляд, обещавший войну и требующий капитуляции одновременно. И Гарри поцеловал его. Сначала был просто толчок — жёсткое, почти карающее столкновение губ и зубов, ошеломившее их обоих отрезвляющей искрой боли. Гарри вжался ртом в этот вечно насмехающийся рот, ловя губами холод, накопленный Драко за время на балконе, — вкус морозной улицы с горьковатой ноткой можжевельника от огневиски. Уголок губ обожгло короткой вспышкой — то ли от удара, то ли оттого, что Драко дёрнулся, но не отстранился, а замер, ошеломлённый, вдавленный спиной в стену. На одно бесконечное мгновение мир схлопнулся до этой точки соприкосновения. Гарри чувствовал, как часто и рвано бьётся жилка на виске у Драко, видел, как трепещут его светлые ресницы, как снежинка запуталась в них и растаяла, оставив крошечную каплю. А потом Драко выдохнул — шумно, с присвистом, прямо в поцелуй, — и его губы дрогнули, приоткрываясь. Это была не капитуляция. Это был ответный вызов. Его рот оказался обжигающе горячим внутри, совсем не таким, каким был снаружи. Контраст сводил с ума. Гарри скользнул языком глубже, и мир взорвался новыми ощущениями: вкус сладкого пунша, смешанный с чем-то тёмным, травянистым — тем самым, что Гарри чуял весь вечер, но не мог назвать. Теперь у этого запаха был вкус, и он пьянил сильнее любого алкоголя. Драко отвечал — жадно, хищно, с той же отчаянной, кусачей злостью, что и всегда. Его язык скользнул навстречу, обжёг нёбо, столкнулся с языком Гарри в мокром, скользком танце, больше похожем на дуэль. Пальцы Драко вцепились в лацканы гриффиндорской мантии с такой силой, что костяшки побелели. Он не тянул на себя — он рвал, комкал грубую шерсть, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе, хотя ближе было уже некуда. Гарри чувствовал грудью, как бешено колотится чужое сердце, — или это его собственное грохотало в рёбра, заглушая всё на свете. Он перенёс ладонь со стены на затылок Драко, запутался пальцами в светлых, безупречно уложенных прядях, сминая их, превращая в беспорядок. Волосы оказались мягче, чем он мог представить, — шёлк, прохладный и текучий, — и жест вышел скорее ласкающим, чем грубым, хотя начинался как попытка удержать, зафиксировать. Драко ответил стоном — низким, гортанным, вибрирующим прямо в губы. Звук прошиб Гарри до позвоночника, отозвался жаром внизу живота. В этом стоне не было нежности — только голод, отчаяние и ярость на себя, на Гарри, на весь этот идиотский бал и семь лет войны. Он слегка прикусил нижнюю губу Гарри — острыми передними зубами, ровно на грани между «ещё чуть-чуть — и будет больно» и «просто до мурашек». Гарри зашипел, но не отстранился. Наоборот — прижался сильнее, вдавливая Драко в холодный камень, чувствуя, как тот выгибается навстречу, как между их телами не остаётся и миллиметра воздуха. Драко пах снегом, дорогим парфюмом и тем самым секретом, который всегда прятался под маской высокомерия, — чем-то живым, горячим, чуточку диким. У Гарри кружилась голова. Он скользнул губами в сторону, мазнул по уголку рта, по линии скулы, ловя языком солоноватый вкус чужой кожи. Драко судорожно вздохнул и запрокинул голову, открывая шею — бледную, беззащитную, с бьющейся под тонкой кожей артерией. Гарри прижался туда ртом, чувствуя, как пульс частит под губами, как Драко мелко дрожит — то ли от холода, то ли от того же безумия, что охватило их обоих. Он оставил влажный след, втянул кожу — не до синяка, но обещанием, — и Драко вырубился сквозь зубы, задышал часто-часто, судорожно комкая мантию на спине Гарри. Когда их губы снова встретились, это было уже не столкновение, а плавление. Поцелуй углубился, стал тягучим, мокрым, невыносимо интимным. Языки сплетались, скользили, изучали — без прежней агрессии, но с той же оголодавшей жадностью. Гарри пробовал его на вкус, как пробуют запретный плод, — зная, что это неправильно, что они враги, что через минуту Драко наверняка отвесит ему пощёчину или проклятие, но не в силах остановиться. Тепло внутри разливалось волнами, алкоголь в крови пел, требуя большего. Он ловил губами каждый выдох Драко, пил их, как воду в пустыне. Драко первым разорвал поцелуй — отстранился, ударившись затылком о стену. Грудь его вздымалась, губы блестели, припухшие и искусанные, в серых глазах плясало что-то дикое, нечитаемое. Снег всё падал, застревая в его растрёпанных волосах, таял на разгорячённых щеках. Он не отпустил лацканы — так и держал Гарри на расстоянии выдоха, сжимая пальцы до побелевших костяшек. — Ну вот, — выдохнул он хрипло, и голос дрожал от ярости пополам с чем-то, чему у него не было названия. — Ты снова всё сломал. — Что именно? — Гарри сам едва узнал свой голос — низкий, сорванный, всё ещё пьяный от поцелуя. — Мою способность притворяться, что я тебя ненавижу. Тишина, повисшая на балконе, была оглушительнее любого оркестра. Гарри смотрел на него — на этого бледного, взъерошенного, всё ещё сжимающего его мантию в кулаках врага, — и понимал: то, что началось как месть, как желание стереть эту вечную ухмылку силой, обернулось кое-чем совершенно иным. Чем-то страшнее любой войны. Драко разжал пальцы. Оттолкнул Гарри плечом — молча, без единого оскорбления, что было красноречивее любой брани. Прошёл мимо, задев его краем фрака, и скрылся за дверью, оставив после себя только шлейф дорогого парфюма и привкус огневиски на губах. Гарри остался на балконе один. Прислонился лбом к ледяной стене и закрыл глаза. Там, внутри, где раньше была только привычная злость и спортивный азарт, теперь разрасталось что-то новое — острое, неудобное, совершенно не вписывающееся в картину мира, где Малфой был просто врагом. Пунш выветривался, оставляя после себя ноющую пустоту и вопрос, на который не было ответа: что, чёрт возьми, теперь с этим делать? Из зала доносилась музыка, смех и голос МакГонагалл, угрожавшей отчислить каждого, кто долил огневиски в пунш. Обычная хогвартская ночь. Вот только для них двоих она только что стала точкой невозврата — и никто, кроме падающего снега, этого не заметил.