Любовь за пределами медкарты (Love Off The Chart)

Впервые Ландо слышит имя Оскара Пиастри во время завала в травматологическом отделении, пока он пытается убедить девятнадцатилетнего регбиста в том, что нет, его лодыжка не должна быть вывернута в эту сторону. — Перезвонили из нейроотделения, — говорит Прия, появляясь у него за плечом. Ландо не поднимает глаз. — Прекрасно. Передай им, что я в восторге. — Он сказал, что хирургического вмешательства не требуется. — Ещё прекраснее. — И что твой план лечения подходит. Это заставляет его поднять глаза. Прия держит телефон подальше от уха, подняв брови с таким выражением лица, какое медсёстры обычно приберегают для врачей-консультантов, чудес и мужчин, падающих в обморок во время анализов крови после того, как они заявляют, что «не боятся уколов». — Что он сказал? — Твой план лечения подходит. Ландо моргает. — Невролог... это сказал? — Это сказал доктор Пиастри. — Кто такой доктор Пиастри? — Новенький. И, судя по всему, с хорошим вкусом. Ландо бросает на неё равнодушный взгляд. Регбист стонет, лежа на койке. — Моя нога всё ещё на месте? — Да, — говорит Ландо, поворачиваясь к нему. — Эмоционально она прошла через многое. Физически — все еще держится на месте. — Блестяще. Можно посмотреть? — Я бы не рекомендовал. Прия вешает трубку и передаёт ему карту. — Он оставил записку. — О, неужели? Ландо обнаруживает, что это едва ли записка. Острой нейрохирургической патологии нет. Продолжать выполнение плана действий в приемном отделении. При ухудшении состояния принимать более решительные меры. Три предложения. Спокойно. Эффективно. Отсутствие паники считывается так легко, что это уже практически грубо. Ландо смотрит на это на полсекунды дольше, чем нужно. Прия замечает, потому что Прия замечает всё. — Проблема? — Нет. — Ты хмуришься. — Я хмурюсь профессионально. — Ты впечатлен. — Я раздражен. — Одно и то же выражение лица для обеих эмоций. Ландо возвращает карту. — Скажи доктору Пиастри, что его записка была очень трогательной. — Я ему этого не скажу. — Трусиха. — От доктора Труса слышу. Регбист слабо поднимает руку. — Кто-нибудь скажет моей маме, что я жив? Ландо похлопывает его по плечу. — Конечно. Мы опустим тот момент, когда ты попытался повалить кого-то всем своим скелетом. День продолжается. День, поскольку это отделение неотложной помощи, а значит, он враждебен на законных основаниях, продолжается в бешеном темпе и хаосе. Ребенок с бусинкой в ​​носу, велосипедист с ссадинами в таких местах, о которых Ландо не хочет, чтобы ему рассказывали, пожилая женщина, которая постоянно извиняется за то, что «доставляет неудобства», несмотря на перелом бедра, и один мужчина, который утверждает, что поскользнулся в душе таким образом, который подразумевал использование лестницы и невероятное количество блесток. Когда Ландо вспоминает о существовании доктора Пиастри, это происходит потому, что на другой карте появляется еще одна запись. Результаты визуальных исследований проверены. Оперативного вмешательства не потребовалось. Разумно оказание помощи в отделении неотложной помощи. Ландо читает это дважды. — Разумно, — морщится он. Прия, которая снова материализовалась, говорит: — Это прозвучало болезненно. — Он назвал меня разумным. — Он назвал руководство разумным. — Это ещё хуже. Это косвенно. — Ты хочешь, чтобы нейро заигрывал с тобой посредством документации? — Я хочу, чтобы нейро использовал прилагательные, как нормальный человек. — Осторожно. Ты привяжешься. Ландо смеётся, потому что эта идея абсурдна. Врачи не привязываются друг к другу через клинические записи. Этого не бывает. Именно это происходит с персонажами из книг, которые Прия читает во время ночных смен и отрицает, что читала, несмотря на то, что оставляет их обложками вниз рядом с аптечкой и запрещает кому-либо смотреть на них. Тем не менее. Он проверяет подпись. О. Пиастри. Аккуратное имя внизу аккуратного плана. На этом всё должно было бы закончиться. Но не закончилось. К пятнице Ландо увидел это имя шесть раз. К следующему вторнику — десять. К концу месяца Оскар Пиастри становится не столько человеком, сколько повторяющимся погодным явлением. Утренний список. Вечерняя суета. Пациент в палате номер четыре, который настаивает, что боль в груди, вероятно, вызвана несварением желудка, несмотря на то, что он относится именно к той демографической группе, которая была придумана, чтобы вызвать у врачей проблемы с доверием. Он не даёт дальнейших пояснений. И вот он Пиастри. Пиастри быстро отвечает. Пиастри не допускает излишних необоснованных госпитализаций. Пиастри не присылает в ответ театрализованные эссе о том, почему направление к другому специалисту не требуется. В отличие от некоторых специальностей, которые Ландо мог бы назвать, но не станет, потому что он пытается стать лучше как личность — *кашель* травматология* — Пиастри не ведёт себя так, будто отделение неотложной помощи существует исключительно для того, чтобы испортить ему день. Пиастри просто просматривает снимки, читает записи и пишет что-то полезное. Это, мягко говоря, вызывает беспокойство. — Твой нейрохирург ответил, — говорит Прия однажды вечером. Ландо поднимает взгляд от компьютера. — Мой кто? — Твой нейрохирург. — У меня нет нейрохирурга. — У тебя есть. — Нет. — Есть. — Я никогда с ним не встречался. — И всё же. — Нет никакого «и всё же». Прия ставит рядом с ним чашку кофе. — Он снова согласился с тобой. Ландо бросает взгляд на экран. Дальнейшие исследования не требуются. План действий в приемном отделении соответствует требованиям. Он слегка ненавидит то маленькое, тайное удовольствие, которое возникает в нём. Дело не в Пиастри. Дело в том, чтобы быть правым. Наверное. — Перестань улыбаться, — говорит Прия. — Я не улыбаюсь. — Значит, ты улыбаешься внутренне. — Это не диагностируемое состояние. — У тебя — да. Ландо берёт кофе. — Я решил тебя игнорировать. — Здоровое поведение. — Спасибо. — Я саркастически пошутила. — Я и это тоже решил игнорировать. В другом конце отдела кто-то смеётся. Монитор начинает кричать. Двери снова открываются. Ландо встаёт, прежде чем кто-либо окликнет его по имени. Когда он уходит, Прия смотрит на экран. Потом на записку. Потом снова на Ландо. Она ничего не говорит. Именно так всё и начинается. Не с какого-либо заявления. Не с какого-то слуха, если быть точнее. Медсестра, в сути ничего не говорящая содержательно, но использующая очень специфический тон. Ко второму месяцу в отделении неотложной помощи уже сформировалось мнение. Это не редкость. В отделении неотложной помощи формируются мнения так же, как легкие формируют дыхание. Немедленно. Постоянно. Часто без согласия. В данном случае существует мнение, что между доктором Норрисом и доктором Пиастри что-то есть. Сначала никто не говорит «что-то». Это было бы грубо и слишком прямолинейно, а больница предпочитает, чтобы их глупости отрицались. Вместо этого люди говорят: «Они хорошо работают вместе». «Они всегда занимаются одними и теми же пациентами». «Пиастри быстро ему отвечает». «Ландо доверяет нейро, когда дело касается его». «Нейро доверяет Ландо, когда дело касается его». Прия считает, что есть и худшие основания для эмоциональной привязанности. Ландо, к сожалению, остается в неведении относительно заговора. В основном. Он замечает мелочи. Молодой врач спрашивает: — Мне отправить этот снимок вашему челу наверху? Ландо отвечает: — Моему челу? Молодой врач краснеет и роняет ручку. Служащий, доставляющий снимки, говорит: — Это для Пиастри, да? Раз уж это ваш. Ландо говорит: — Пациенты — не предметы коллекционирования. Служащий отвечает: — Конечно, — с таким видом, будто ему, по сути, всё равно. Однажды рентгенолог позвонил и сказал: — Ваша вторая половинка уже посмотрела. Ландо так долго молчал, что Прия выхватила у него телефон из рук и любезно сказала: — Спасибо, Марк. Когда она повесила трубку, Ландо спросил: — Моя вторая половинка? Прия ответила: — В отделении радиологии напряженная работа. — Рентгенологи пускают слухи. — Рентгенологи всегда пускают слухи. Наверное, радиация поджаривает им мозги. — Они пускают слухи обо мне? — Не все в мире вращается вокруг тебя. — Похоже, что это так. Прия посмотрела на доску. — В седьмой палате нужно поставить капельницу. — Прия. — Ландо. — Происходит что-то, о чем мне следует знать? Она задумалась. Есть версия правды, которую она могла бы предложить. Что персонал начал называть чистую, хорошо пролеченную черепно-мозговую травму «специальным случаем Норриса-Пиастри». Что кто-то из педиатрии спросил, не является ли доктор Пиастри «тихим парнем, который нравится Ландо». Что Каллум из нейрохирургии приехал на прошлой неделе, забрал историю болезни и сказал с усталым достоинством человека, предающего весь свой отдел: «Оскар сказал, что доктор Норрис уже поступил разумно». Медсестры не могли прийти в себя двадцать минут. Но он был недостаточно эмоционально зрелым, чтобы услышать это от неё. Вместо этого Прия говорит: — Нет. Ландо прищуривается. — Никаких подробностей. — Седьмая палата, — повторяет она. Он указывает на неё. — Я к этому ещё вернусь. — Ты всегда так говоришь. — В этот раз я серьёзно. — И это ты тоже всегда говоришь. Он не возвращается к этому. Времени никогда нет. В системе появляется только следующий пациент, следующее сканирование, следующий звонок, следующая запись с именем О. Пиастри внизу. Но идея следует за ним. Не до конца сформированная. Просто присутствует. Как имя становится знакомым раньше, чем лицо. Как начинаешь узнавать привычки человека по его отсутствию. Пиастри не использует восклицательные знаки. Никогда. Пиастри пишет «обосновано», когда имеет в виду «правильно». Пиастри пишет «не совсем иррационально», когда имеет в виду «не согласен, но вежливо». Пиастри пишет «согласовано с отделением неотложной помощи», хотя обсуждение состояло из одного клинического сообщения и общего понимания того, что ни один из них не идиот. Ландо начинает слышать голос, которого никогда раньше не слышал. Сухой. Четкий. Вероятно, австралийский акцент, хотя это может быть потому, что Каллум из нейроотделения однажды громко жаловался, на что Оскар сказал: «Я это пропущу», после того как отклонил нелепое направление к специалисту, что Ландо счел до смешного забавным по причинам, которые он отказался выяснять. Затем следует случай в двенадцатой палате. Женщина 74 лет. Падение дома. Принимает антикоагулянты. Легкая спутанность сознания, которую дочь называет новым явлением, а сын утверждает, что нет, и оба настаивают с той же настойчивостью, что и люди, которые вообще не спорят о медицине. КТ показывает небольшое кровоизлияние. Небольшое, но реальное. Ландо просматривает снимок, осматривает ее еще раз, читает заключение и чувствует знакомый внутренний сдвиг. Не паника. Внимание. Он сам отправляет направление к специалисту. Небольшая травматическая субдуральная гематома. Шкала комы Глазго 14, колеблющаяся спутанность сознания. Очаговых неврологических нарушений нет. Принимает апиксабан. Начал его отменять. Направить ​​на нейрохирургическое обследование. Он всё ещё стоит за столом, когда приходит ответ. Семь минут. Прия тихо насвистывает. Ландо не смотрит на неё. План действий должен соответствовать ситуации. Продолжить реверсию. Повторить КТ через шесть часов, если не произойдет ухудшения состояния. Госпитализировать под наблюдение местной медицинской бригады. Нейрохирурга держать в курсе. Затем, ниже: Хорошая находка. Ландо замирает. Это смешно, эффект от двух слов. Это не грандиозные слова. Это даже не особенно теплые слова. Это те самые слова, которые один врач говорит другому в коридоре, уже удаляясь. Но на экране, за лаконичной точностью обычных записей Пиастри, они кажутся почти всеобъемлющими. Прия наклоняется ближе. Ландо закрывает карту. — Не надо, — говорит он. — Я ничего не сказала. — Ты вдохнула. Значит, собиралась. — Мне нужен воздух, чтобы жить. — И слухи, чтобы процветать. Прия улыбается. Ландо слишком резко встаёт. — Я пойду проверю койку номер двенадцать. — Конечно. — Это моя работа. — Конечно. Он уходит. За ним Прия снова открывает карту. Хорошая находка. Она улыбается, а затем очень осторожно молчит. Проблема больниц в том, что молчание распространяется быстрее, чем речь. К концу смены Майя из приёмного отделения уже всё знала. На следующее утро Каллум из нейрохирургии уже всё знает, хотя, по его версии, Оскар написал «Хорошая находка», а затем десять секунд смотрел на экран, словно его руки его предали. К обеду кто-то нарисовал крошечное сердечко рядом со словами «повторить КТ» на доске в комнате для персонала. Ландо видит это в 14:37. Он останавливается в дверном проёме. Прия, сидящая за столом с супом, говорит: — Прежде чем ты отреагируешь... — Это сердце? — Возможно, анатомическое. — В нём стрела. — Ландо медленно поворачивается. — Кто это сделал? Четыре медсестры, два молодых врача, один помощник врача и физиотерапевт внезапно находят свои обеды очень интересными. Майя говорит: — Это может быть кто угодно. — Наверное, из травматологического отделения. — Они сюда не приходят. И это рядом с пунктом «повторная КТ». — Распространенная фраза. — А инициалы Л.Н. и О.П.? — Тоже распространенные. Ландо смотрит на неё. Майя смотрит на Прию. — Чересчур? Прия кивает. — Немного. Ландо указывает на доску. — Я никогда не встречал этого человека. — Это делает ситуацию ещё более убедительной, — говорит физиотерапевт, у которого нет инстинкта самосохранения. Ландо поворачивается к нему. — Ты из отделения физиотерапии. Почему ты вообще здесь? — Я пришёл за ложкой. — Уходи без нее. Бедный физиотерапевт отступает через дверь, подняв руки в знак капитуляции. Прия прячет улыбку в йогурте. Ландо берёт маркер и с излишней силой стирает надпись с доски. — Это, — объявляет он, — профессиональное рабочее место. Где-то в отделении кто-то кричит: — Кто положил образец мочи в холодильник для персонала и подписал его «хороший суп»? Наступает пауза. Майя говорит: — В основном. Ландо уходит. Весь остаток дня никто не произносит имя Пиастри в его присутствии. Сейчас ситуация ещё хуже. Говорят: «Нейрохирург». Говорят: «Ну, сверху». Один раз говорят: «Твой друг по переписке», и Ландо чуть не врезается в мусорный бак. К вечеру он решает, что все в больнице страдают от недосыпа и плохо себя чувствуют. Это и правда, и не главное. В 22:16 приходит запрос. Не от Ландо. От молодого врача, написавшего такую клиническую запись, от которой Ландо закрывает глаза и на мгновение задумывается бросить все и заняться фермерством. Головная боль. ?нейроотделение. Пожалуйста, дайте совет. Ландо видит это только потому, что молодой врач случайно указал его имя в качестве курирующего врача. Он стонет. — Нет, — говорит он компьютеру. — Нет, нет, нет. Прия смотрит на него. — Плохо? — Там написано «головная боль, вопросительный знак, нейроотделение». Она морщится. — Ах. — Это не направление к специалисту. Это крик о помощи. Очень неловкий крик. — Технически... — Нет. Он открывает карту, читает фактическое описание ситуации, проверяет наблюдения, пересматривает результаты обследования, а затем сам переписывает направление. Мужчина сорока шести лет. Внезапно возникла сильная головная боль при физической нагрузке. КТ ожидается. Неврологический статус в норме, светобоязнь, рвота. Есть опасения по поводу субарахноидального кровоизлияния, если результаты визуализации будут отрицательными. Просьба пересмотреть результаты, как только они станут доступны. Он отправляет направление. Затем тут же жалеет, что его волнует мнение Пиастри. Что глупо, ведь это же забота о пациенте. Только о пациенте. Очевидно. Ответ приходит через двенадцать минут. Согласен с опасениями. Сначала КТ. Если результат отрицательный, а клиническое подозрение сохраняется, люмбальная пункция через соответствующие промежутки времени. Наблюдение в приемном отделении. Звонок при ухудшении состояния. Затем: Спасибо за разъяснение. Ландо читает это. Один раз. Два раза. Слова нейтральные. Профессиональные. И всё же он чувствует, как жар поднимается к затылку. Прия слишком мягко спрашивает: — Хорошо? — Вполне нормально. — Полезно? — Да. — Ужасно вежливо? Он выходит из системы. — Я иду домой. — У тебя еще осталось два часа. — Я эмоционально иду домой. — О, это случилось еще в 2019 году. Ландо берёт новую медицинскую карту и уходит. Он не смотрит на экран. Если бы посмотрел, то увидел бы, как Прия достала телефон. Она ничего компрометирующего не пишет. Только: Он сказал спасибо. Ответ от Майи приходит незамедлительно. Шквал смайликов в виде сердечек и плачущих гифок. Ситуация накаляется. Прия смотрит через отделение, где Ландо уже разговаривает с другим пациентом, улыбаясь так, будто не бодрствовал уже четырнадцать часов, смешит кого-то, проверяя пульс. Затем она смотрит на закрытую нейрохирургическую запись. «Возможно», — думает она. А может, уже и нет. Наверху, хотя Ландо об этом не знает, Оскар Пиастри тоже смотрит на ту же самую карту. Он уже подписал её. Нет причин открывать её заново. Но он всё равно её открывает. Уточнённое направление тщательное. Конкретное. Предвосхищающее, но не драматичное. Оскар ценит хорошую медицину. Вот и всё. Рядом с ним появляется Каллум, держа в руках кофе из торгового автомата, с выражением лица человека, который понимает, что это навредит ему, и принял условия. — Это опять Норрис? Оскар закрывает медицинскую карту. — Да. Каллум улыбается. Оскар говорит: — Нет. — Я ничего не сказал. — Но собирался сказать. — Я хотел сказать, что он пишет отличные рекомендации. — Это правда. — И ты отвечаешь на них очень быстро. Оскар встаёт. — Я быстро отвечаю на направления, требующие срочного лечения. — Этот не был помечен как срочный. — Он был клинически срочным. — Мм. Оскар смотрит на него. Каллум отпивает свой ужасный кофе и ничего не говорит с большим энтузиазмом. Оскар уходит. Ему нужно осмотреть пациентов. Ему нужно прочитать снимки. Ему нужно закончить все дела в отделении, особенно в условиях ночной нейрохирургии, когда он испытывает сильное изнеможение. У него нет времени думать о докторе Норрисе. Поэтому, когда в 01:03 поступает еще один пациент из отделения неотложной помощи, он раздражается, обнаружив, что сначала проверяет имя. Не Норрис. Он ничего не чувствует по этому поводу. Очевидно. Внизу Ландо заканчивает свою смену в 01:41. Он уже наполовину закутался в куртку, когда Прия сказала: — Знаешь, ты мог бы просто встретиться с ним. Ландо остановился. Он не обернулся. — С кем? Прия тихонько рассмеялась. Добродушно. Ужасно. — Спокойной ночи, Ландо. Он повернулся, но она уже уходила. В это время в отделении тихо. Не совсем тихо, никогда так не бывает, но как-то смягчилось. Свет кажется резче. Полы местами слишком чистые, а местами недостаточно. Где-то за занавеской храпит пациент. Где-то кто-то разговаривает во сне. Ландо смотрит в сторону коридора, ведущего к лифтам. Нейрохирургия наверху. Оскар Пиастри наверху. Живой человек, очевидно. Не записка. Не подпись. Не три предложения и редкий, вызывающий тревогу комплимент. Ландо стоит там на секунду дольше, чем нужно. Затем срабатывает его пейджер. Конечно же. Он опускает взгляд. Возможно, через пять минут прибудет пациент с травмой головы. Ландо выдыхает, снимает куртку и бросает её обратно на стул. — Хорошо, — говорит он в пустоту. Двери машины скорой помощи открываются. В больнице все замирают. А наверху, тремя этажами выше, доктор Оскар Пиастри получает сообщение о случившемся в тот же самый момент.