резонанс

      Порой Маша думает, что ненавидит Лешкиных родителей больше, чем сам Лешка.       Она сидит на качелях в их дворе, тут дом углом — и в одном подъезде живет Мишка, а в другом — Лешка. Маша часто тут сидит.       Хотя бы потому что в ее дворе нет качелей.       Ей нравилось слушать музыку на старом «Волкмане», доставшемся от бати, брошенном, как и вся ее привычная жизнь, на берегу Черного моря в Лазаревском. Делать там нечего — говорила мама. Работы нет — повторяла она за своим новоиспеченным мужем.       Дядя Коля — странный мужик и уж точно не лучше бати, но отчимов не выбирают. Братьев, как выяснилось, тоже.       Маша уныло качает ногами в модных «Адидасах». Их батя в прошлом году привез из-за границы, промотав там все деньги, скопленные за курортный сезон.       Братьев не выбирают.       А жаль.       Если дядя Коля только беленькой увлекался на выходных, Витя, возможно, кололся. По крайней мере, странный он был и дерганный.       Но шприцов Маша не видела, так что, может, и отмороженный просто. Вообще, не Витя он никакой — Лешка спрашивал. Виталик, но все Витей зовут, так повелось.       Ей тоже приходится.       Маша снова тяжело вздыхает. У Лешки тренировка по футболу, и его надо словить до того, как строгий папаша загонит домой. Или Мишка позовет играть в свой новый комп.       Они раздражают Машу. Мальчишки.       Придурки порой такие, но с девчонками у нее и подавно не ладится. Никогда, впрочем, не ладилось.       Она всегда была не такая. Мама вот пытается — предлагает ей записаться на какие-нибудь кружки, секции. На танцы, например.       Но какие Маше танцы? Ей бы тоже в мяч гонять или в комп играть, но вредный Мишка редко уступает ей место.       Комнату ей в розовые цветочки обклеили. А икону и ковер все равно повесили — чтоб сохраннее и теплее.       Маша пыталась сопротивляться до первых холодов. В родном Лазаревском она и снег-то почти не видела, какие уж там минус двадцать. А тут и все минус тридцать бывают — и хочешь, не хочешь, а ковер повесишь. И иконку. Чтоб сохраннее и теплее.       И носа из дома не покажешь без теплой куртки, дурацкой шапки с помпоном и широкого вязанного шарфа. Может, поэтому у нее с другими девчонками не ладится?       Никакого восторга в том, чтобы ходить в короткой, как модно сейчас, куртке и отморозить жопу, Маша не видит.       Снова вздыхает.       Земфира в наушниках сменяется Пугачевой. Нет, Маша точно не слушает это старье!       Просто как-то… случайно записала.       Да и у «Позови меня с собой» мелодия классная, самое то для дурацкого ожидания на качелях. Они неплохие, кстати, — скрипят и солнышко не сделаешь, чтоб пацанов впечатлить, но сидеть вместе с Лешкой на них круто. Особенно если он притащит какой-нибудь «Золотой ключик» и кириешки.       Маша пинает «Адидасами» пыль и посеревший свалявшийся тополиный пух, майское солнце неприятно подпекает, жаля кожу. Ко второй смене в лагере она точно вся будет красная как рак и облезшая, остается надеяться только, что Леше понравится и такой. Глупой и несуразной.       Он ведь ей нравится таким.       Любым, вообще-то.       Маша поднимает взгляд, когда с тихим щелчком переключается песня. Жарко так, что даже коленки потеют в джинсах! А кожаная куртка висит повязанной на талии, потому что утром холодрыга жуткая. Кожанка эта стащена у Вити-Виталика, а потому большевата, но ей нравится, как круто это смотрится.       Даже если при ходьбе она скрипит как заяц-робот из той жуткой серии «Ну, погоди»!       Машка отталкивается кроссовками от земли, поднимая и пух, и пыль, взметает вверх, разрезая теплый майский воздух, всюду сочится солнечный сок и очень хочется остаться тут навсегда, даже если она ждет одного придурка уже…       А вот и Лешка сам! Наконец-то!       Идет от школы, таща на плече и рюкзак, и спортивную сумку. Маша бдительно высматривает, не мелькнет ли голова Мишки в окне. Позовет играть в комп — и пропал Лешка!       Его не вытащишь.       Машку тоже не вытащишь, давали б ей играть. Она мстительно думает, что Мишка потому и не дает — она играть в «ГТА» куда лучше. И в «Контре» его обыгрывает только так, если они идут в компьютерный клуб.       — Эй! — она машет рукой, переваливаясь за перила качелей. Маша сидит на них задом наперед, чтобы рывки спиной выходили посильнее.       Лешка замечает ее и устремляется к детской площадке, минуя залежи вездесущего пуха и лебедей из покрышек в саду перед его подъездом. По пути поднимает взгляд, высматривая в окнах силуэты по ее примеру. Только не Мишку, а родителей.       …Ну, вообще-то, Лешка не ненавидит их.       И не боится.       И не такие уж они у него строгие.       Батя — военный, но совсем не похож на того же дядь Колю, хотя тот служил. Собранный, серьезный, Марией ее вот называет, а ведь ее так даже мать родная не зовет. Только он и Витя-Виталик противный.       Машка его побаивается, как, может, и всех военных. Что-то в них есть такое — не от мира сего.       И все же отец у Лешки классный. Не зассал жениться на его маме, жгучей африканской красотке, переехавшей с родителями в СССР — учиться. Тут были фабрики и заводы, была жизнь.       Не всегда, конечно.       Машка знает хорошо по примеру бати. И все же в Африке, наверное, еще хуже, раз уж теть Сая оказалась тут.       Лешка говорил, что ее вообще-то зовут Саида, но Маша знала ее как Саю или вообще Сашеньку.       Он тоже не Лешка никакой.       — Мама назвала меня Лондо. Это значит «защитник», — как-то рассказывал Леша, когда они заперлись в его комнате, листая фотоальбомы. Темная кожа сильно контрастировала с белой школьной рубашкой, которую тот еще не успел сменить на футболку, и это… очаровывало. — Но по документам, конечно, Алексей. Так и крестили. Вот я и…       — Алексей Светлов, — кивнула тогда Маша. — Имя Лондо — красивое.       Иногда она зовет его так мысленно или даже шепотом проговаривает, перекатывая на языке каждый чуждый слог. Лешку, конечно, с первого класса дразнят только так.       И вечно прохожие пялятся.       Машка тоже бы удивилась, но в Лазаревском часто встречались африканцы, разыгрывающие постановочные фото с папуасами за деньги.       От этого жесть как воротило. Но все же было привычно.       Может, именно поэтому она порой так ненавидит Лешкиных родителей.       За то, что осмелились. Просто жить и любить, наплевав на правила и традиции.       И теперь не Лондо, а Лешка, и не где-то под свободным ярким солнцем Африки, а тут, в минус тридцать и метель.       И одновременно Машка их обожает, Лешкиных родителей. Восхищается ими.       Потому что она тоже может просто жить и любить, его, Лешку. На двоих распивать «Колокольчик» или стащенное у Вити-Виталика теплое пиво.       Чтоб там ни думал ее противный отчим, который крутит у виска, встречая где-то в городе Светловых. Или тот же Витя-Виталик, который всыплет ей по первое число, если узнает, что она с Лешкой… она с Лешкой… что-то происходит у них с Лешкой!       Пацанам своим он говорит, что они мутят, но они и целовались-то всего-ничего! А Машке хочется как в сериалах по «Русскому роману», что любит мама! Правда ей самой всегда куда больше нравились детективы, такие в них женщины классные. Сильные, умные и красивые.       И никто им не нужен, а все равно находится тот самый принц на белом коне!       Лешка — не принц никакой, да и коня у него нет, но когда он подходит и падает на соседнюю качель, внутри опять екает что-то. Будто майское солнце уже напекло, и красная как рак Машка вот прямо сейчас.       — Привет! — Лешка белоснежно улыбается, и опять екает. Бабочки, как из маминых романов с полуголыми мужчинами на обложках, целым роем шебуршат где-то в животе, и Маша улыбается в ответ.       — Привет! Как тренировка? — Лешка сбрасывает на землю рядом с железной перекладиной и рюкзак, и сумку, отталкиваясь ногой от земли. Поворачивается к ней лицом, начиная раскачиваться.       — Да отстой полный! Пацаны лажают, а у нас соревнования скоро, — вздыхает он. — Еще и контрольная по матеше завтра. У вас Михална ничего не говорила?       — Не-а, — Маша сильнее отталкивается ногой. — Но если что, ты же спишешь ответы?       — Конечно! — Лешка вновь улыбается, и Машка, совсем как дура, ему в ответ. — Меня Миша сожрет, если не спишу. А ты зря переживаешь, у тебя же хорошо с математикой все.       — Последние — четверки и тройки все, — Маша пожимает плечами, неловко отворачиваясь и пряча взгляд. — Дядь Коля орать будет.       — Да когда он не будет, — отмахивается Лешка. — Когда собрание будет, можешь у меня отсидеться. Если что, мои не будут против.       Вот за это Маша любит его особенно — Лешке не надо что-то объяснять. Он и не требует — объяснений этих. Внимательно слушает, столь же внимательно смотрит и, что самое главное, делает, если нужно.       Машка, в общем-то, и сама прекрасно может о себе позаботиться. Она себя знает — да, с девчонками не ладит совсем, да и пацаны Лешкины терпят ее разве что, как и она их. Ну, только Витя из них, пожалуй, вполне себе милый.       Но Машка умеет справляться и умеет давать сдачи. Даже если дядь Коля будет орать, это проблемы дядь Коли. Она уж найдет, как из дома свалить и куда. А к вечеру он присосется к беленькой, да и свалится на диване в зале под телек.       Мама, конечно, головой качать будет, расстроится. А Машке-то что?       Отчимов не выбирают.       Маша ни за что не напросится к Лешке, да, но он все равно предлагает, а она все равно благодарно улыбается.       Они раскачиваются на качелях синхронно, и из физики Маша знает — если частоты совпадают, случается резонанс.       У них с Лешкой частоты совпадают почти всегда, а оттого в животе бабочки.       Тот самый резонанс.       Они делят на двоих «Золотой ключик» и качаются дотемна. В какой-то момент Мишка зовет их с балкона в гости, но Лешка в ответ отмахивается, а Машка кричит «отвали». Если ей и показывают дулю, то ей, в общем-то, все равно — она уже спиной к окнам и взлетает вверх.       Случается резонанс.       Они с Лешкой переглядываются и болтают обо всем. О грядущей поездке в лагерь, каникулах, годовых контрольных. О том, что Витька опять почти поселился у Мишки дома, о новенькой Дине — странной девчонке, которой Маша, кажется, тоже не нравится. Вот уж новость!       Но Лешка предлагает позвать ее в компьютерный клуб в следующий раз, а Маша думает — а чего бы и нет. Надоело быть единственной девчонкой.       В какой-то момент Маша просит раскачать ее посильнее — Леше это хорошо удается. И тогда она отрывает руки, подскакивая на деревянной доске, вся вплетается в теплый смущенно розовеющий воздух и действительно летит.       Смех звенит и рассыпается, Лешка ей вторит, и они бы сидели так дотемна, пока еще ходят маршрутки и трамваи, чтобы Машка смогла попасть домой, но в какой-то момент все портит один идиот:       — О, Рыжая и Тумба-Юмба? — это противный соседский Толян, что по словам Мишки донимает их компашку с самого детства.       Как подрались в песочнице из-за лопаточки в четыре, так с тех пор и враждуют. Одно время Лешка и Данька все дрались с компанией Толика за гаражами, пока Машка на стреме стояла.       А сейчас ей и самой хочется. Кулаки чешутся. Тем более, батя как-то показывал, как правильно держать удар.       Машка одно время хотела быть как Джеки Чан.       — Иди ты в жопу, Толик! — зло вскрикивает она, спрыгивая с качели.       — Боюсь-боюсь! — закатывая глаза и показательно хныча, отвечает Толик. — Не разоряйся, Рыжая. Ты прячь от нее лопаты, негритенок, — ласково добавляет он, обращаясь уже к Лешке. Тот тяжело вздыхает, сжимает руки в кулаки, но молчит. — Тебе бы помыться, трубочист.       Молчит и тогда, когда Толик проходит мимо, а Машка шепчет вслед: «Придурок». Молчит и потом, когда тот совсем сворачивает за угол дома.       Маша не думает, что он идиот или слабак. Она знает — или молчание, или драка. А у Лешки соревнования скоро.       Маша понимает, пусть и не принимает. Ее только Рыжей-Конопатой дразнили, Ржавой и Уизлей, как только Гарри Поттера посмотрели. Над ней тогда еще пару месяцев ржали точно, и хотя книги о мире магии Машка безумно полюбила, в тот год она прокляла и Роулинг, и чертовы фильмы.       Лешку же дразнили всю жизнь. Не только дразнили — пялились, шептались, в детстве постоянно норовили испортить вещи и говорили валить к своим папуасам. Он мало рассказывал, но Машка может представить.       Это сейчас Лешка сильный и крутой, а когда-то он тоже был маленьким, ему тоже было страшно. Наверное, именно поэтому она не так бесится из-за Мишки, Даньки и Витьки. Пацаны противные, но Лешка для них свой, какого бы цвета у него ни была кожа.       Для них не существует цвета этого. Хотя когда теть Сая про Африку рассказывает, они слушают с восторгом.       Машка тоже.       И еще смотрит на нее и восхищается. Обожает и ненавидит.       Потому что вот сейчас Лешка стоит, как натянутая струна, руки в кулаки, губы сжаты, а все — теть Сая. Африка дурацкая.       Маша осторожно берет его за ладонь, разжимая кулак. Думает — красивый контраст. Лешка поддается, мягко переплетая их пальцы, пусть и смотрит все еще в никуда.       У него губы мягкие и большие такие. И не только на вид, Машка знает.       Вот и сейчас она осторожно робко жмется, переступая через свой валяющийся у качелей рюкзак, и скользит нежным поцелуем по Лешкиным губам. Тот постепенно расслабляется, разжимается и оттаивает, хватает ее горячими пальцами за талию, и Машка вся — красная как рак.       Будто майское солнце напекло.       И бабочки внутри.       И она сама прямо сейчас та героиня и «Русского романа», и сериала про детективов.       Случается резонанс, и Маша смущенно смеется, стоит Лешке оторваться от ее губ и посмотреть в глаза, щурясь от улыбки.       Она надеется, что ни Мишка, ни Лешкины родители не пялятся на них в окно сейчас.       Лондо — проговаривает Маша про себя, глядя в искрящиеся теплом кофейные глаза. Защитник.       Лешка именно такой. Хотя она тоже ничего.       Машка улыбается.