Цветы Мальвы

Урок нумерологии проходил в одной из самых высоких башен Хогвартса. Кабинет профессора Вектор был залит бледным октябрьским солнцем, лучи которого дробились в хрустальных подвесках, свисающих с потолка, и разбрасывали по стенам крошечные радуги. На первый взгляд здесь царила атмосфера отстранённой, математической гармонии. Но Драко Малфой, сидевший в одиночестве за третьей партой у окна, не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Слизеринцы делили этот урок с Когтевраном, и Пэнси уселась впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы поймать его взгляд. Он игнорировал её. Перед ним лежали пергаменты, исписанные колонками цифр, и раскрытый учебник «Нумерология и Грамматика Судьбы». Профессор Вектор, сухая, похожая на птицу женщина с острым носом и вечно поджатыми губами, диктовала задание: — Сегодня мы продолжаем тему «Число Сердца». Вы должны высчитать его для любой известной исторической личности. Это число, напоминаю, отражает внутреннюю сущность, скрытые желания и истинные стремления человека. Оно складывается из суммы числовых значений гласных букв полного имени. Приступайте. Класс зашуршал пергаментами. Кто-то выбрал Мерлина, кто-то — Годрика Гриффиндора, Забини лениво вычислял число для Салазара Слизерина. А Драко, сам не понимая зачем, вывел на чистом листе своим острым, аристократическим почерком: «Hermione Jean Granger». Он замер, осознав, что написал. Чёрт. Чёртова грязнокровка. Он должен был написать имя какого-нибудь великого тёмного мага, чтобы порадовать отца, если бы тот вдруг узнал. Но пальцы словно жили своей жизнью. Драко оглянулся: Пэнси была занята расчётами, Когтевранцы — своими таблицами. Никто не смотрел. Он снова опустил глаза на имя и почувствовал, как что-то в груди неприятно сжалось. Он принялся считать. Гласные — сказала Вектор. Он подчеркнул их одну за другой. E, I, O, E — в имени Гермиона. E, A — в Джин. A, E — в Грейнджер. Он записал их в столбик. Каждой букве соответствовало число, и он знал их наизусть, как таблицу Менделеева для магглов. E — 5. I — 9. O — 6. E — 5. E — 5. A — 1. A — 1. E — 5. Он начал складывать медленно, будто боясь результата. 5+9 = 14. +6 = 20. +5 = 25. +5 = 30. +1 = 31. +1 = 32. +5 = 37. 3+7 = 10. 1+0 = 1. Единица. Число Сердца Гермионы Грейнджер было единицей. Он уставился на цифру, и где-то в глубине его ледяной брони что-то треснуло. Единица. Число лидера. Число того, кто не следует, а ведёт. Того, кто горит собственным светом и не нуждается в одобрении толпы. Независимость. Сила. Огонь, который не затушить. Драко откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо — она сидит рядом в подземелье, её пальцы сжимают листья мальвы. Он почти физически ощутил то тепло, которое исходило от её ладоней, когда она согревала цветок. Тепло, которого у него самого никогда не было. Она — число 1. Солнце. А он кто? Он машинально, уже зная ответ, посчитал своё собственное Число Сердца. Draco Lucius Malfoy. Гласные: A, O, U, I, U, A, O. 1+6+3+9+3+1+6 = 29. 2+9 = 11. Число, которое не сокращается, но если бы сократить — 2... Промелькнуло у него в мыслях Но 11 — число иллюзиониста, число того, кто разрывается между светом и тьмой, между величием и саморазрушением. Число канатоходца над пропастью. Единица и Одиннадцать. Она цельная. А он — на двух сторонах одновременно и нигде. Драко резко выдохнул и сунул руку во внутренний карман и пальцы наткнулись на жёсткий край пергамента. Тот самый свиток. С чёрной лентой. Он замер. Дыхание перехватило. Он не открывал его. Не мог. Всё утро носил с собой, как бомбу замедленного действия. Но сейчас, в окружении этих дурацких радуг и чисел, реальность обрушилась на него ледяной волной. Чёрная лента означала одно: послание от Него. От Тёмного Лорда. Или от отца, но продиктованное Им. Живот скрутило в тугой, болезненный узел, словно кто-то сжал внутренности ледяной рукой. Желудок подкатил к горлу. Драко прижал ладонь к груди, пытаясь вдохнуть, но лёгкие горели, будто их наполнили не воздухом, а дымом. Страх — настоящий, животный, отвратительный — просочился в каждую клетку. Этот страх не имел ничего общего с высокомерной маской. Это был страх загнанного зверька, который слышит шаги хозяина, знающего, что зверёк провинился. Что там? Приказ? Угроза? Очередное напоминание о том, что его мать — заложница в собственном доме? Что отец в Азкабане, а честь семьи теперь висит на нём, шестнадцатилетнем? «Ты должен доказать. Ты должен служить. Ты должен…» — Мистер Малфой, — голос профессора Вектор прозвучал как удар хлыста. — Вы закончили расчёты? Драко открыл глаза. Лицо его было белее пергамента, но он справился. Мгновенно, как учили с детства, натянул маску. Надменный изгиб губ, холодный взгляд. — Да, профессор, — произнёс он ровно, с той самой интонацией превосходства, которая бесила весь Хогвартс. — Число Сердца Мерлина — пять. Драко встал и молча покинул класс. Он вышел в коридор, сжимая в кармане проклятый свиток, и только там позволил себе прислониться спиной к холодной каменной стене. Единица. "Её число — единица. " Он глубоко вздохнул, подавляя тошноту, и медленно направился в подземелья. Подальше от света. Подальше от мыслей о ней. И всё же где-то глубоко-глубоко в его груди, под слоями льда и страха, теплилось крошечное, запретное желание: хоть раз в жизни согреться о чужое пламя. О её пламя. Вечером... Астрономическая башня встретила его ледяным ветром и пустотой. Драко стоял, опираясь на каменный парапет, и смотрел вниз, на чёрную гладь озера, в котором отражались редкие звёзды. Холодный воздух обжигал лёгкие, но хотя бы не пах страхом. Свиток жёг карман. Он не стал его открывать даже здесь. Просто сжимал в кулаке, чувствуя, как острый край пергамента впивается в ладонь. Ему нужно было подумать. Не о свитке. О ней. Когда это началось? Когда он перестал видеть в ней просто грязнокровку, выскочку, ходячее недоразумение, которое по ошибке попало в мир волшебников? Ещё год назад он бы рассмеялся в лицо любому, кто предположил, что Драко Малфой будет стоять на башне и думать о Гермионе Грейнджер не с презрением, а с... с чем? Он сам не мог подобрать слово. Он помнил первый курс. Тогда она была просто мишенью. Удобной, беззащитной, с её дурацкой мантией и огромными глазами, которые наполнялись слезами каждый раз, когда он бросал «грязнокровка». Он наслаждался этим. Правда наслаждался. Это давало чувство власти, превосходства, правильности мира, в котором такие, как он, всегда будут выше. Но потом что-то сломалось. Не сразу. Постепенно. Он видел, как она отвечала Снейпу, когда тот унижал её перед всем классом. Видел, как она не сдавалась, когда вся школа ненавидела её из-за дурацких статей Риты Скитер. Видел, как она стояла рядом с Поттером перед лицом опасностей, которые убили бы любого взрослого волшебника. Она не боялась. Или боялась, но шла вперёд. Чёрт, да она вцепилась в его чёртову метлу на третьем курсе, когда весь мир считал Блэка убийцей! Она не отступала. Никогда. Драко закрыл глаза и увидел её — в подземельях. Она смотрела на него... С желанием понять. С этой её невыносимой, бесячей гриффиндорской способностью видеть в людях лучшее, даже когда они сами давно похоронили это лучшее под слоями льда и жестокости. — Она идёт против системы, — прошептал он в темноту, и его голос, сорванный ветром, прозвучал чужим. — Против всех, кто говорит ей «не лезь». Грязнокровка. Это слово теперь застревало у него в горле. Он не мог его произнести даже мысленно. Потому что то, что она делала, было... героическим. Да, именно так. Она была героем. Не Поттер, который получил свою славу по случайности в младенчестве. Не Дамблдор с его хитрыми планами и манипуляциями. А она — магглорождённая девчонка, которая пришла в мир, ненавидящий её за кровь, и просто... переворачивала его с ног на голову. Своим умом. Своей смелостью. Своей неспособностью сдаваться. Она привносила в этот мир что-то новое. Не просто знание — знание было у многих. Она привносила свет. Настоящий, живой, тёплый. Тот самый свет. Тот самый, который заставлял сына Пожирателя Смерти, стоять на холодной башне и мечтать о том, чтобы хоть раз оказаться достойным её взгляда. Она была идеальным светом. А он — тьмой. И это было не метафорой. Это была реальность, в которой он родился и вырос. Малфой-мэнор, Тёмный Лорд, чёрная метка, которая скоро появится на его предплечье, если он не найдёт способа избежать этого. Как он мог даже думать о ней? Какое право он имел? И всё же он думал. Он вспомнил, как она сказала в поезде: «Мне жаль, что Малфой-мэнор стал домом и для Него. Дом не должен быть тюрьмой». Никто никогда не говорил ему таких слов. Никто не жалел его. И эта жалость была не унизительной, как он ожидал. Она была... освобождающей. Словно кто-то наконец признал, что он ... Гермиона, видела эту правду. Она смотрела сквозь его маску, сквозь его жестокость и надменность, и видела того, кем он мог бы быть. Того, кем он мечтал быть. Того, кто стоял бы рядом с ней не как враг, а как... Он не закончил мысль. Свиток в кармане обжёг холодом, напоминая о себе. Реальность вернулась — удушливая, чёрная, как лента на пергаменте.