beast mode

      

«Плакать легко, если знаешь, что все, кого ты любишь, когда-нибудь или бросят тебя, или умрут. Долговременная вероятность выживания каждого из нас равна нулю.»

Ч. Паланик «Бойцовский клуб»

      В следующий раз Хенджин вытрахал из Феликса всю дурь в понедельник тринадцатого числа. В мае. Кукольно-ангельское лицо, больше похожее на женское или девичье, было размазано по бетонному полу в подвале клуба. За день до этого — в воскресенье — он вытрахал из Феликса всю дурь в номере хостела, в котором тот жил. Кукольно-ангельское лицо, больше похожее на женское или девичье, было размазано по мягкой подушке со сбившейся периной. Хенджин продолжал делать это, пока из чужой глотки не начали вырываться охрипшие всхлипы. Продолжал, пока голос Феликса не сорвался окончательно и он не прошептал: — Хватит… Захлебываясь слезами. Только тогда Хенджин его отпустил. Отлепил от подушки. Отлепил от бетонного пола. Стер стекающую по бедрам сперму тыльной стороной ладони. Стер стекающую из уголков губ кровь тыльной стороной ладони. Феликс выплюнул зуб. Осколок. Второй застрял у него в щеке. Хенджин думал о том, как вчера Феликс умолял вставлять ему всю ночь. Хенджин помог ему встать. Неплохо, сказал Хенджин, но ты мог лучше. И похлопал по плечу. Феликс отшатнулся от этого касания — от Хенджина — и ничего не ответил. Хенджин знал, что после встречи в клубе он напишет или позвонит ему и попросит прийти в номер. Хенджин жил неподалеку, в десяти минутах ходьбы. Он напишет или позвонит и попросит вставлять ему всю ночь. Чтобы к следующему понедельнику у него были силы набить Хенджину морду. Хенджин никогда не поддавался Феликсу. Его не смущала чужая наружность. Если бы хоть один человек в их клубе знал, какой Феликс на самом деле. Если бы только они не смотрели на его лицо и хотя бы раз опустили взгляд ниже — на сухое подтянутое тело. Тело от Кена — голова от Барби. Если бы хоть кто-то из них нащупал жесткие мышцы под его кожей. Тогда никто бы не рискнул вызвать Феликса на повторный бой. Хенджин принимал приглашение на очередной. У него все еще было преимущество — и в росте, и в весе, и в силе. У него было преимущество: Феликс хотел, чтобы Хенджин вставлял ему каждую ночь. Хенджин сказал в ночь понедельника, после их боя, что это — очень вредная привычка. — А ты спец? Феликс по-турецки сидел прямо на столе. Где-то на самом краю опасливо наклонилась переполненная пепельница. Хенджин лежал в кровати — потный, уставший и с подсыхающей на животе спермой Феликса. С разбитыми губами. Не удосужился протереть. Нет, ответил Хенджин, не спец. Просто, сказал, это очевидно. Нельзя же, сказал, трахать тебя каждую ночь. — Какая разница? Не говори, что переживаешь об этом. И не переживаю, заверил Хенджин. Ему правда было все равно — и на лицо Феликса, больше напоминавшее боксерскую грушу, и на его задницу, которую неделю подряд спокойно принимавшую его член. Почти без растяжки. Феликс потянулся за чужой пачкой сигарет. Прикурил — как-то задумчиво: — Это не имеет никакого смысла, знаешь. Я всё равно сдохну — ты всё равно сдохнешь — все всё равно сдохнем. Посмотри на меня. Хенджин посмотрел — из-под нахмуренных бровей. Где-то между ними была царапина, похожая на молнию. Как у Гарри Поттера. Феликс ему такую подарил. Сегодня. — По мне не видно, что я больной? Видно, кивнул Хенджин. Очень даже хорошо видно. Я, сказал Хенджин, тоже, может быть, чем-то болен. — Каждый раз, — перебил Феликс, — когда ты впечатываешь мое милое личико в пол и прикладываешь затылком к стене, — сделал глубокую затяжку, — где-то в моем мозгу лопается очередной капилляр. Где-то появляется очередной синячок на пузыре. Я знаю, что он скоро лопнет. Хенджин бессловесно спросил — одним выражением — какой еще, к черту, пузырь? Феликс сбрасывал пепел прямо на пол. Пепельница, как только он шевельнулся, шандарахнулась об пол. Раскололась. Никто не обратил на нее никакого внимания. — Я должен был стать инженером-кораблестроителем. Я учился на четвертом курсе, когда узнал о том, что в моем мозгу разрастается неприятная зараза. Полгода до выпуска. Продержался неделю. Потом меня нашел Боб. Сказал, что я могу набить морду своей заразе. Но, полагаю, зараза будет посильнее меня. Я не зараза, хмыкнул Хенджин, но да, посильнее тебя буду. Феликс почему-то улыбнулся — совершенно не кстати. Потушил недокуренную сигарету о стол и бросил бычок на пол, к расколотой пепельнице. Слез. Подошел к кровати. Поправил разодранную майку. Хенджин все равно видел его опавший член — все еще розоватый и влажный. Почувствовал, как он плюхнулся ему на живот, когда Феликс сел на него. Когда он проехался отшлепанной задницей по его члену. Хенджин не спросил, снова ли Феликс хотел прокатиться на нем — потому что Феликс уже его седлал и водил не по-мужски маленькими пальцами по низу живота. Дразнил, раззадоривал. Хотел. Низкая, животная, мокрая физиология, которой Феликс не мог противостоять. Хенджин понимал, — но не говорил — что осознает масштаб трагедии. — Пузырь, — произнес Феликс, беглыми пальцами оглаживая член Хенджина — от головки к поджатым яйцам, — скоро расплющит мой мозг, — и положил всю ладонь на яйца, сжал, оттянул. — Моя башка лопнет, как гелиевый шарик. В этот понедельник Феликс снова проиграл — но до последнего не просил остановиться, пока сам Хенджин не склонился к его лицу и не сказал, что Феликсу лучше сдаться. Пожалел его — потому что Феликс выглядел совсем плохо. Терял сознание. Если бы он потерял сознание, подумалось Хенджину, то в эту ночь им бы не удалось потрахаться. Не знал еще, что у Феликса пузырь в голове. Он говорил про опухоль, понимал Хенджин, но не хотел называть вещи своими именами. Не мог, по всей видимости, выговорить дурацкое «рак». Р-А-К. Вот так — как Хенджин проговаривал про себя. Диагностировал — как врач. Патологоанатом. — Надеюсь, это случится очень скоро. Договорил, сплюнув на головку. Потер в кулаке, провел — вверх и вниз — и задержался у основания. Обхватил плотным кольцом пальцев. Странная нежность и физиологическая грязь — так подумал Хенджин, пока Феликс, склонившись над его лицом, мазнул губами по разбитой скуле и шее — ниже. Ты странный, выдохнул Хенджин, почувствовав легкий укус под рассеченным подбородком, очень странный ты, Феликс. — Об этом мне говорит почтальон, который по вечерам бьет другим ёбла? Феликс повел языком по шее — остановился у дернувшегося кадыка, прикусил. Где-то правее был след, оставленный пальцами Феликса. В мордобое. Я, начал Хенджин, рисую им большие волосатые члены в середине газеты. Представляешь, если какой-нибудь старый дед или милая старушка увидит на портрете очередного помогаки сомнительной конторы пидорасов в финансовых делах огромный жирный член с волосатыми яйцами. — Или их внуки. Или они, согласился Хенджин, но это уже не моя ответственность. Я просто рисую им члены в газетах. — Слабая форма протеста, — Феликс скользнул губами ниже — к яремной впадинке. И между ребер — дальше, к животу с подсыхающей спермой. Широко мазнул языком. Слизывал. — Мне казалось, ты способен на большее. Хенджин весь напрягся — Феликс щекотал его языком, пока счищал следы своего преступления. А еще я бью ёбла другим, добавил Хенджин, перехватив губами побольше воздуха, тебе — в том числе. — Если бы я не хотел — ты бы не бил, — Феликс царапнул его по бедру — и ненадолго затих. Держал во рту его член — Хенджин видел, как натянулась чужая покрасневшая щека. Очередная ссадина — как у Хенджина — под скулой. — Кажется, ты единственный, кто может мне помочь. Не понимаю, о какой помощи ты говоришь, произнес Хенджин — и снова вдохнул побольше воздуха. Легкие болели. Ребра словно не хотели раздвигаться. Кислорода не хватало. Я не помогаю тебе — я себе помогаю, сказал Хенджин, положив большую ладонь на маленькую светлую голову. Волосы Феликса были выжжены дешевым бытовым осветлителем. Феликс работал на автомойке и у него хватало денег исключительно на водку и этот задрипанный номер. Сигаретами с ним делился Хенджин. Я не собираюсь тебе помогать, предупредил Хенджин, оторвав Феликса от себя. Стянул короткую челку. Сам себе помогай, раз у тебя что-то там болит. — Если ты еще пару неделек будешь принимать бои, — Феликс послушно отстранился, смотря в глаза Хенджина самым невинным и доверчивым взглядом, — тогда я умру быстрее. Может, из-за кровоизлияния в мозг. Тогда пузырь не успеет лопнуть. Тогда он не сделает бабах! Мне наплевать на твой рак, Хенджин дернул его за волосы, и на тебя мне — по большей части — наплевать тоже. Я прихожу сюда трахаться, а не выслушивать твое нытье. Займись делом. — Как только ты перестанешь держать мою голову так, — Феликс улыбнулся. Хенджин видел сколотый зуб. — Отпусти — и я займусь делом. Хенджин разжал пальцы — каждый из пятерни поочередно. Несколько волосинок осталось на его среднем. Феликс потерся щекой о стоящий член — все еще смотря Хенджину в глаза. Не понимаю, зачем ты так на меня смотришь, сказал Хенджин, пригладив чужие волосы на затылке. Не нравилось, как они торчали. Некоторые прядки обломились — из-за осветлителя. — Не нравится — можешь завязать мне глаза. И руки, добавил Хенджин, и твой рот — тоже, если не перестанешь болтать всякую хуйню. Сострадание было роскошью, которую никто из них не мог себе позволить. И не хотел. Болит — помоги себе сам, сказал Хенджин, когда Феликс взял глубоко в рот, я не обязан. Феликс не говорил с набитым ртом — моветон потому что. Сосал — старательно втягивая и без того впалые щеки. Хенджин видел его спину; под протертой тканью майки четко выделялились островки кривого позвоночника, изгибающегося змейкой. И худая задница — половинками мультяшного сердечка. Феликс опустил свою руку вниз — завел за спину. Начал трахать себя пальцами. Прекрати, Хенджин предупредительно стянул его волосы на затылке, если хочешь, чтобы тебя трахнули — так и скажи. Я не хочу смотреть на то, как ты делаешь это сам. — Ревнуешь меня к моим же пальцам? — Феликс оторвался от его члена — от головки до губы протянулась тонкая ниточка слюны. И порвалась. — Это странно. Ты странный, повторился Хенджин, во мне нет ничего странного. — Я бы мог поспорить. Я бы мог посоветовать тебе заткнуться. — Я бы с радостью, если бы ты меня не отвлекал. Ты меня достал. Хенджин потянул его наверх — к себе, лицом к лицу. Феликс снова проехался задницей по его члену. Хенджин оставил один смачный шлепок — аж ладонь загорела. Феликс даже не дернулся, словно и внимания на это не обратил: — У тебя остались резинки? Без них. — Вдруг я чем болею? Тупостью? — И ею тоже, — Феликс неуместно хмыкнул. — Знаешь, когда зараза разъедает тебе мозг, сложно сохранять трезвость. Потому что пьешь как сволочь. Вечно голодный — зато пьяный. — А ты долбишь дурь, — Феликс стянул свою майку — откинул к изголовью кровати. На его груди акварельными подтеками расплывались пятна-синячки. Сегодня ему прилетело прямо в грудину. Он хрипел еще около часа. — Не тебе судить. Да мне похер. Абсолютно. Хенджин опустил обе ладони на его задницу, ягодицы раздвинул. Феликс потянулся назад, нащупал его член — и прижал между. Потерся. — Как хочешь. Потому что ты просто дырка, перебил Хенджин, не понимаю, почему ты ждешь к себе особого отношения. — Потому что каждый из нас — эгоист. Ты тоже ждешь к себе особого отношения. Неправда, возразил Хенджин, толкнувшись в него. Растраханная дырка, добавил он, отчего-то чувствуя горечь на корне языка. Вот и все мое отношение к тебе. — Без проблем, — Феликс снова сверкнул сколотым зубом. — Подумаешь. Подумаешь, повторил Хенджин, насаживая Феликса на себя. До конца — без сопротивления. Края его ануса уже не растягивались так плотно вокруг. Феликсу приходилось его напрягать, чтобы Хенджин почувствовал хоть какую-то узость. — В следующий понедельник, — произнес Феликс, — я не буду просить остановиться. Тогда я не приму бой, фыркнул Хенджин, все очень просто. Спасибо, что предупредил. Феликс повел плечами: — Без проблем, — повторившись, — тогда я вызову на бой Кристофера. Он точно не остановится. Я единственный, кто может тебе помочь, припомнил Хенджин Феликсу его же слова. Но Феликс только хмыкнул: — Попытка — не пытка. Тогда катись ко всем чертям, Феликс. — Хорошо, — Феликс уперся ладонями в его грудь. Под левой было пятно — одно небольшое. Почти пятнышко. Сиреневато-желтое. — Как только прокачусь на тебе. Валяй. Феликс облизал разбитые распухшие губы, напоминавшие по своей форме кривой бантик-сердечко. С горизонтальной глубокой царапиной поперек нижней — ровно по середине. С корочкой по краям. Феликс улыбнулся — и царапина закровоточила. Чего ты улыбаешься? — Смешной ты, — Феликс подавался взад-вперед, держа обе ладони на груди Хенджина. Стягивал кожу пальцами. — Скажешь, что тебе все равно? Мне все равно. — Тогда почему ты здесь? Потому что люблю трахаться. — Найди себе другую просто-дырку. Впадлу. — И потому ты тратишь свое время на меня. Заткнись, пожалуйста. Хенджин шлепнул его — еще сильнее. До неприятной боли в пальцах. Можешь просто помолчать? Я не так много от тебя прошу. — Я от тебя тоже — не так много прошу. Я не стану тебя убивать. — Я не прошу меня убить, — Феликс насаживался слишком медленно — дразнил. На грани. — Я прошу об одолжении. Всего неделя — ее должно хватить, чтобы я сдох. Ты и без меня сдохнешь. — Это мучительно, — Феликс вскинул голову, возвышался над ним. Недогреческая статуя. Облезлая и растрескавшаяся. Худой и жилистый. Сильный — достаточно, чтобы впечатать Хенджина в матрац. Это не моя проблема. — Я бы сделал тебе одолжение. Если бы в твоей голове был пузырь, который вот-вот лопнет, я бы помог тебе. Я уже все тебе сказал. — Жаль, — тихо обронил Феликс, отведя взгляд. Потянулся руками к изголовью, вцепился в него. Худая спина сильно прогнулась. — Очень жаль, Хенджин. Очень жаль, Феликс. Хенджин оставлял следы от пальцев на чужих ягодицах. Мне очень жаль, Феликс, что ты такой жалкий. — Мы похожи. На это Хенджин ничего не ответил — глаза прикрыл. Хотел только чувствовать — как Феликс покачивался на нем, потихоньку разгоняясь. Как его насаживания становились ритмичнее и грубее — и как с его губ слетали неприкрытые выдохи, теплившие Хенджину лицо. Хенджин чувствовал себя застрявшим — в этом цикле нескончаемых понедельников. В этом заплесневелом номере. Чувствовал, что, если Феликс не перестанет размазывать эти сопли, он и сам засопливит. Феликс вскользь коснулся его губ — но поцеловать не решился. Знал, что отхватит. Просто выдохнул, опалив Хенджину щеку. Хенджин ощущал, как у него внутри — где-то в легких — тоже разрасталась зараза. Пузырь. Он мешал сделать полноценный вдох. Хенджин перевернул Феликса на спину — впечатал его затылком в сбитую подушку. Держал за горло — давил ребром ладони. Феликс по-дурацки улыбался. Чего ты лыбишься? — Я уже сказал — ты смешной, — Феликс даже не пытался вырваться. Хенджин давил на него всем телом. Он был больше, сильнее и весомее Феликса. Хенджин хотя бы иногда ел. Феликс постепенно превращался в одно только упоминание. В свою тень. Не пытайся больше меня поцеловать. — Понимаю, — Феликс принимал каждое его движение — не быстрое, но ужасно грубое. — Иначе тебе будет сложнее принять то, что я скоро сдохну. Мне все равно. — Да, конечно, — не скрывая сарказма. Хенджин был готов задушить его насмерть. — Но тебе станет проще, когда ты поймешь, что я действительно скоро сдохну. Хенджин долго сжимал свои губы, чувствуя, как дрожала нижняя. Долго — до тех пор, пока Феликс не обхватил его голову, пока не заставил Хенджина себя поцеловать. Как одичавший. Сдохнешь — и сдохнешь, в губы прошипел Хенджин, невелика потеря. — Знаю. Феликс раздвинул сжатые губы языком. Целовал так мокро, что по подбородку Хенджина потекла слюна. Пальцы сдавили бедра Феликса до побелевших костяшек. Хенджин не отстранялся — до того момента, пока не кончил. Пока Феликс не кончил тоже, во второй раз за ночь пачкая его живот. Во рту был привкус крови — и Феликса. Осело горечью — все там же, на корне языка. — Надеюсь, следующий понедельник — наш последний, — Феликс подтер кровавую слюну в уголке чужих губ. — Не хотелось бы с тобой расставаться. Хенджин не расщедрился на ответное признание. Он молча собрал свои вещи, раскиданные по номеру, — белая рубашка, черные брюки, черные носки — и вытер запачканный спермой живот краем одеяла. Оделся — прямо так, на потное после секса тело — и ушел. Оставил свою пачку сигарет Феликсу. Побрел домой.       В следующий раз — в следующий понедельник — Хенджин не смог вытрахать из Феликса всю дурь. Феликс не пригласил его на бой. И к себе в номер — тоже не пригласил. Феликс не писал и не звонил, не умолял, чтобы Хенджин ему вставил. В центре стояли двое — Феликс и Кристофер. Феликс — худой как смерть — и Кристофер — огромный как гора. Феликс лишь мельком глянул в сторону, на Хенджина, и почти незаметно улыбнулся одним уголком разбитых губ. Бантик-сердечко, выевший Хенджину плешь в мозгу. Хенджин не улыбнулся в ответ — он сделал шаг назад, и толпа его пропустила. Еще шаг — вставая за пределами круга. Еще — к выходу из клуба. На улицу. Плотно закрыл дверь — и вжался в нее больным вспотевшим лбом, лихорадочно шевеля губами. Что-то бессвязное. Что-то про Феликса, наверное. И еще — шаг назад. Подальше от этого места. Подальше от зверя, превратившего лицо Феликса в кровавое пятно.