Saltans Daemoni

Отец Макс стоял у алтаря, вцепившись пальцами в край дубового аналоя, словно боялся, что сама земля уйдёт у него из-под ног. Его ряса — грубая чёрная шерсть, подпоясанная кожаным шнуром с железными наконечниками — пахла ладаном, потом и кровью. Кровь эта была не его, но въелась в ткань настолько глубоко, что даже тройное полоскание в ледяной воде горного ручья не выводило бурых пятен с манжет и подола. Он не обращал на это внимания, как не обращал внимания на саднящие ссадины на костяшках — следы вчерашнего «разговора» с одержимым мельником из деревни Сен-Клод. Отец Макс (никто не называл его иначе, даже сам архиепископ) был известен в этих землях как Malleus Daemonum. Прозвище, которое он ненавидел всей своей сухой, выжженной верой душой, но которое цеплялось к нему, как репей к сутане. Им пугали детей, им клялись грешники перед казнью, его выкрикивали в бреду умирающие от чумы, когда им мерещились рогатые силуэты у изголовья. Однако он не был жестоким. Он был безжалостным — разница огромная. Жестокость питается эмоциями, а Макс давно похоронил всё человеческое в склепе своей души. Его лицо — с резкими скулами, упрямым подбородком и тонкими, почти всегда сжатыми в прямую линию губами — редко выражало что-либо, кроме сосредоточенности. Глаза цвета старого олова смотрели с той пронзительной ясностью, которая заставляла даже самых закоренелых грешников опускать взгляд. В них не было ни гнева, ни сострадания. Только холодная, математическая оценка: угроза — метод — устранение. Фанатизм — это горячка, а Макс презирал горячку. Он был инквизитором-прагматиком. Для него существовал чёткий реестр, данный свыше: люди, звери, твари. Последние — это всё, что отклонялось от божественного замысла, и они подлежали систематическому, методичному истреблению. Как сорняки на поле. Как волки в отаре. Без лишней злобы, без театральности. Просто работа. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Его метод был прост и страшен своей эффективностью: он не пытался изгонять бесов молитвами и святой водой — слишком ненадёжно, слишком много шансов, что тварь вернётся, насмехаясь над смирением. Он входил в логово, выслеживал, настигал и уничтожал физическую оболочку — будь то человек, одержимый легионом, или вампир, прячущийся среди мертвецов. Серебряный клинок, освящённый на Пасху; осиновый кол с начертанными псалмами; святые дары, превращённые в отраву для нечисти — вот его инструментарий. И молитва. Но молитва — не как просьба о пощаде, а как боевой клич, как заточка лезвия пред Господом. В этот вечер Макс готовился к очередной вылазке. В двух днях пути к северу, в аббатстве Святой Гертруды, настоятельница сообщала о ночных посещениях: монахини находили поутру распахнутые окна келий, перевёрнутые распятия, а главное — следы укусов на шеях у самых юных послушниц. Не смертельные, но оставляющие после себя лихорадку, сладострастные сны и нездоровый румянец, греховный жар. Классический почерк порождения ада. — Суккуб, — прошептал Макс, не открывая глаз. Он стоял перед распятием, но не молился — думал. — Или инкуб, если предпочитает мужчин. Суть одна. Питается энергией похоти, ослабляет волю, превращает обитель Господню в вертеп блуда, обёрнутый в рясы. Надо вырезать гнездо. Он знал эту тварь. Суккубы — порождение хаоса, разрыв между мирами. Они не были вампирами в классическом смысле, но имели с ними общую кровь — в том смысле, что их существование питалось жизненной силой смертных. Однако суккубы были хитрее, умнее, и, что самое опасное, они обладали почти человеческой эмоциональностью. Они не просто убивали, они играли. Играли в любовь, в страсть, в преданность, чтобы опустошить жертву до самого дна, оставив лишь пустую оболочку, которая затем превращалась в такого же голодного призрака. Макс ненавидел суккубов больше, чем обычных вампиров. Вампир — это зверь, его мотивы примитивны: голод, страх огня, солнца. С ним можно справиться логикой. Суккуб же — это актёр, психолог, соблазнитель. Он проникает в душу, находит самые сокровенные желания, выворачивает их наизнанку и делает оружием против самого человека. Сражаться с суккубом — всё равно что сражаться с собственной тенью, искажённой дьявольским зеркалом. — Отец Макс, — раздался скрипучий голос за его спиной. Не оборачиваясь, он узнал приора — брата Жерома, тучного старика с вечно влажными ладонями и дрожащим голосом. Тот боялся Макса почти так же, как и демонов, но долг приора вынуждал его общаться. — Говори, — сухо бросил Макс, не оборачиваясь. — Прибыл гонец из епископства Безансон. Требование… — Жером запнулся, перебирая чётки. — Требование немедленно явиться в собор для дачи отчёта о ваших действиях за последний месяц. Говорят, жалобы от родственников сожжённой ведьмы из Отёна дошли до самого папского легата. Они вопиют о жестокости, о том, что вы попираете милосердие… Макс наконец повернулся. Его лицо не выражало ничего, но Жером инстинктивно сделал шаг назад, ибо в воздухе повис ледяной холод. — Милосердие? — переспросил Ферстаппен тоном, которым произносят анафему. — Я уже трижды письменно докладывал этим слепцам, что та женщина была не ведьмой, а одержимой бесом-лжецом, который принял её облик после её смерти. Он использовал её плоть как перчатку, как куклу для своих игрищ. Тело сожжено по всем правилам священного очищения, душа — если она вообще была — освобождена из этого узилища. Какие ещё жалобы? Пусть легат приедет сюда, я ему покажу остатки зубов той твари, которые я извлёк из её челюсти после экзорцизма. Они всё ещё светятся в темноте, как угли преисподней. Он говорил ровно, без повышения тона, но от этого становилось ещё страшнее. Жером сглотнул вязкую слюну. — Я… я передам, отец. Но они настаивают на вашем личном присутствии. Вас хотят… проверить. Говорят, ваши методы слишком жестоки, что вы убиваете раньше, чем пытаетесь спасти. Что вы забыли завет Христов о прощении. На этих словах бровь Макса дрогнула — единственное проявление эмоции, которое он позволял себе в присутствии посторонних. — Прощение, — процедил он, и голос его зазвенел, как натянутая тетива. — Когда бес засел в печени человека, что спасать? Плоть? Она уже гниёт заживо, душа кричит в агонии, а вы хотите, чтобы я читал псалмы и кропил водой, пока тварь не перекусит горло самому епископу? Я не целитель, брат Жером. Я мясник. И мой цех — это те, кто уже мёртв, но ещё ходит по земле, оскверняя её. Если церковь забыла, что такое война с тьмой, то пусть она не мешает тем, кто помнит. Ибо «не мир пришёл Я принести, но меч». И я держу этот меч в руках. Он шагнул к столу, заваленному свитками, банками с солями серебра, засушенными травами и несколькими книгами в кожаных переплётах, исписанными его собственным мелким, убористым почерком. Среди них лежал его главный инструмент — двуручный меч, не обычный, а специально перекованный: лезвие из стали с высоким содержанием серебра, в пазах — выгравированные строки из Книги Иова, рукоять обмотана освящённой кожей, пропитанной слезами покаяния. Весил он почти вдвое больше обычного, но Макс управлялся с ним так легко, как иной священник — с кадилом. Он провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. Отражение исказило его лицо, сделав его старше, жестче, похожим на лик ветхозаветного пророка, готового обрушить кару на грешников. — Я поеду в Безансон, — сказал он через минуту. — Но не сейчас. Сначала — аббатство Святой Гертруды. Тварь не ждёт, а каждая ночь, проведённая суккубом среди монахинь, рождает нового призрака, новую душу, низвергнутую в ад. Я вернусь через неделю, и тогда пусть легат задаёт свои вопросы. Если у него останется язык после того, как я покажу ему, что такое настоящая ересь, и какой ценой даётся наша безопасность. Он взял меч, закрепил его на перевязи поверх рясы, накинул длинный кожаный плащ, который служил ему доспехом от укусов и царапин. В походный мешок уложил флягу с освящённой водой, пузырьки с серебряным порошком, чётки из можжевельника, чтобы сбивать чутьё тварей, и краюху чёрствого хлеба. Еду он не любил, считая её тратой времени; тело должно работать, как безупречный механизм воли Господней, а не жировать в праздности. Перед выходом он остановился у двери, обернулся к Жерому, который стоял в углу, прижимая к груди распятие, словно щит. — Ещё одно, брат. Если в моё отсутствие кто-то из церковных чинов попытается войти в мою келью, особенно в подвал — стреляйте без предупреждения. Святой водой из арбалета. Это не просьба. Это приказ во имя спасения вашей собственной души. Жером кивнул, хотя побелел до синевы. Он знал, что в подвале приората Макс хранил несколько «образцов» — пойманных, но не уничтоженных тварей, которых он изучал, чтобы лучше понимать анатомию врага. Живых. Запертых в клетках с серебряными прутьями. Среди них был один вампир, который когда-то был рыцарем, и теперь, обезумев от голода, всё ещё выкрикивал своё родовое имя, умоляя о смерти. Макс иногда спускался к нему, чтобы наблюдать, как жажда искажает остатки человечности. Это был его способ оставаться твёрдым — не допускать сантиментов. Враг есть враг. Даже если он плачет человеческими слезами. «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями».

***

Шарль не плакал. Он смеялся. И его смех сейчас звенел под сводами заброшенной часовни на окраине леса, в двух лье от аббатства Святой Гертруды. Часовня была посвящена забытому святому, но уже лет пятьдесят никто не зажигал там свечи. Каменный алтарь расколот, как и вера тех, кто когда-то молился здесь; фрески облупились, и единственное, что оставалось нетронутым — это толстый слой пыли, скрывающий пол, да несколько гнилых скамей. Однако для Шарля это было идеальное убежище. Он сидел на алтаре, свесив ноги, и крутил в пальцах золотую монету — не для того, чтобы купить что-то, а просто ради блеска, ради игры света на металле. Его одежда не имела ничего общего с нищенским окружением: тончайший шёлк алого цвета, расшитый чёрными нитями узорами, напоминающими вьющиеся побеги плюща и терния. На плечи была накинута соболья меховая полоса — добытая у какого-то купца, который даже не понял, что его ограбили, потому что Шарль просто улыбнулся ему на рынке, и купец сам снял с себя мех и отдал с низким поклоном, не в силах противиться этой демонической воле. Да, Шарль был суккубом. Или, если быть точнее, он принадлежал к высшей касте этих созданий, которых в древних манускриптах называли «Дети Лилит» — рождённые от союза падшего ангела и смертной женщины, но не проклятые полностью, а сохранившие искру сознания и свободы воли. Они не были рабами похоти; они могли выбирать, кого и как искушать. Они наслаждались процессом, как художник наслаждается кистью, создавая свой шедевр падения. Шарль был исключительно страстным. Но его страсть не была хаотичной — она была горячей, текучей, как расплавленное стекло, текущая в нужное русло. В каждом его жесте сквозила породистость: длинные пальцы с идеальными ногтями, изящная шея, высокие скулы и губы, которые, казалось, сами собой складывались в полуулыбку, дразнящую и обещающую. Его глаза — цвета тёмного мёда с золотыми искрами — смотрели на мир с неугасимым любопытством, с той оценкой знатока, которая свойственна только бессмертным. Он не был злым. Он вообще не мыслил категориями добра и зла, для него существовала лишь эстетика: красиво — некрасиво, весело — скучно, ярко — тускло. И человеческие души, что открывались ему, были самой изысканной пищей. Именно это и привело его сюда, к аббатству Святой Гертруды. Не голод — он мог питаться и обычными снами, не вступая в физический контакт. Нет, ему стало скучно. Последние два века (а он уже сбился со счёта, но помнил, как встречал Чёрную смерть в Италии) он перемещался между дворами, замками, монастырями, везде находя для себя развлечения. Но люди становились всё предсказуемее. Их желания — как открытая книга: власть, богатство, плоть. Искушать их было так же легко, как сломать сухой сучок. Но монахини — отдельная песня. Они так долго подавляют свою природу, что в них накапливается такой потенциал страсти, что, выпустив его, можно было бы осветить пол-Европы. Шарль уже неделю интриговал их: являлся во снах в виде прекрасного ангела с огненным мечом, потом — в виде юного рыцаря, потом — в виде самой Девы Марии, но с томным, почти греховным взором. Он не причинял им физического вреда, только слегка высасывал избыток жизненной силы, отчего они просыпались с румянцем и сладкой болью в груди, принимая это за божественное озарение. Но процесс доставлял ему истинное наслаждение — смотреть, как рождается грех в их душах, как они борются с ним и проигрывают, сдаваясь тьме. — Какое же это удовольствие, — промурлыкал он, проведя кончиками пальцев по своей ключице. — Слышать, как они шепчут моё имя во сне… Какой восхитительный декаданс. Какое торжество над их хваленым целомудрием. Он спрыгнул с алтаря, легко, почти невесомо, и подошёл к треснувшему зеркалу, которое висело на стене, оставленное последним отшельником. В отражении он видел себя, но не таким, каким его видели смертные. Смертные видели привлекательного юношу с тёмными кудрями и пронзительным взглядом. Но в истинном облике за его спиной проступали очертания перепончатых крыльев, покрытых мелкой чешуёй, а на висках — маленькие рожки, похожие на бутоны роз, ещё не раскрывшиеся. Он не скрывал их — они были частью его красоты, его сущности. — Но что-то меняется, — тихо сказал он сам себе, и его голос потерял игривость, став почти серьёзным. — Я чую запах… серебра и молитв. Он сморщил нос, принюхиваясь. Ветер доносил из аббатства смешанный аромат ладана, женского пота, свечного воска — и тонкую, почти неуловимую нотку холодного металла. Это не был обычный металл; в нём чувствовалась благословлённая ярость, освящённая ненависть, которую легионы ада помнят с самого начала времён. Кто-то приближался. Тот, кто не молится о спасении, а собирается убивать. Тот, в чьих жилах течёт не кровь, а святая вода. — Инквизитор, — выдохнул Шарль, и на его губах расцвела опасная улыбка, полная предвкушения. — Настоящий охотник. Не глупый фанатик, а тот, кто знает, что делает. Тот, кто изучал нас, кто не боится нас. О, это становится интересно! Он облизнул губы — медленно, смакуя. Его тело затрепетало от предвкушения, как струна перед срывом в ноту. Суккубы не любили охотников — те были опасны, смертоносны, и большинство его собратьев избегали их. Но Шарль был другим. Он любил риск. Он любил смотреть в глаза тому, кто хочет его уничтожить, и видеть там отражение собственной запретной притягательности. Это было для него высшей формой искусства — превратить врага в любовника, заставить его отрицать свою суть и пасть, как пал Люцифер.