Система уравнений

Вальбурга царствовала за чайным столиком с той особой, хищной грацией, которая была свойственна всем женщинам её рода. Высокая, черноволосая, с острыми скулами и ещё более острым языком, она разливала чай с таким видом, будто оказывала присутствующим дамам величайшую честь. — Друэлла, ты положила в чай три куска сахара, — заметила она, не поднимая глаз. — В прошлый раз ты клала два. — В прошлый раз меня не тошнило по утрам, — спокойно ответила Друэлла, принимая чашку. — И не тянуло на солёное в три часа ночи. Сигнус уже сбился с ног, разыскивая маринованные огурцы по всему Лондону. Вальбурга замерла с чайником в руке. Маргарет, сидевшая на диване, подалась вперёд. — Ты снова? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то среднее между завистью и восторгом. — Снова, — кивнула Друэлла, и на её обычно сдержанном лице мелькнула слабая улыбка. — Целитель говорит, будет девочка. Сигнус хочет назвать Андромедой. — Андромеда Блэк, — Вальбурга попробовала имя на вкус. — Звучит. В нашем роду не было Андромед. Это хорошо. Беллатриса, Андромеда — две дочери, одна другой краше. Ты плодовита, Друэлла. Не то что некоторые. Она бросила красноречивый взгляд на Маргарет. — Я ещё даже не замужем, Вальбурга, — сухо ответила Маргарет. — Ты не можешь обвинять меня в отсутствии наследников. — Я не обвиняю. Я констатирую факт. Ты встречаешься с Розье со школы. Прошло с ваше помолвки уже... сколько? Десять лет? — Одиннадцать. — Одиннадцать лет. — Вальбурга поставила чайник на столик с таким стуком, что чашки звякнули. — Одиннадцать лет, Маргарет. За это время можно было вырастить ребёнка до Хогвартса. А ты всё ещё носишь статус невесты. — Адам не готов, — тихо сказала Маргарет. — Адам не готов? — Вальбурга приподняла бровь. — А ты? Ты готова? Ты готова ждать ещё одиннадцать лет? Маргарет опустила взгляд на свою чашку. — Я не знаю. Иногда мне кажется, что он вообще никогда не будет готов. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не любовь, а уравнение. Как будто он всё ещё решает, сходится ли ответ. Элиза, до сих пор молчавшая, мягко произнесла: — Антонин был таким же. Все взгляды обратились к ней. Она сидела в кресле у окна, закутавшись в шаль — ей всё ещё было холодно после возвращения, хотя целители уверяли, что физически она здорова. Может быть, холод был не в теле. Может быть, в памяти. — Он всё откладывал, — продолжила Элиза, перемешивая чай. — Сначала школа. Потом стажировка. Потом задание. Он говорил: «Вот закончу — и тогда». А потом он исчез на тринадцать лет. — Но ты дождалась, — сказала Друэлла. — Я умерла, дожидаясь. В гостиной повисла тишина. Даже Вальбурга, обычно не склонная к сантиментам, отвела взгляд. — Я не к тому, чтобы вы почувствовали себя неловко, — Элиза слабо улыбнулась. — Я к тому, что если бы Тони знал, что времени нет, он бы сделал всё иначе. Если бы он знал, что я умру за месяц до падения Нурменгарда, он бы не ушёл. Или ушёл, но сначала женился бы на мне. Мы думаем, что у нас впереди вечность. А вечности нет. Есть только сегодня. Маргарет долго смотрела на неё. Затем, неожиданно для всех, всхлипнула. — Я боюсь, — произнесла она. — Боюсь, что если я поставлю вопрос, он уйдёт. Что он не любит меня достаточно. Что он вообще не способен любить. — Он способен, — твёрдо сказала Друэлла. — Я знаю Адама с детства. Он замкнут, расчётлив и временами невыносим. Но когда ты входишь в комнату, он смотрит на тебя так, как будто ты — решение задачи, которую он не может решить. Для Розье это и есть любовь. Маргарет слабо рассмеялась сквозь слёзы: — Звучит ужасно. — Это ужасно, — согласилась Вальбурга. — Но это правда. Мужчины Блэков не лучше. Орион перед помолвкой подарил мне фамильный перстень и сказал: «Ты достойна нашего рода». Это была его идея романтики. — Она фыркнула. — Но он выбрал меня. Не потому, что я была удобна. А потому, что я была равна ему. Для Блэка это высшая форма признания. — И ты счастлива? — спросила Элиза. Вальбурга задумалась. Это был редкий момент — видеть её задумавшейся. — Я не знаю, что такое счастье, — произнесла она наконец. — Меня ему не учили. Меня учили долгу, чести, чистоте крови. Но когда Орион возвращается домой, и мы сидим в библиотеке, и он читает мне вслух старые свитки, а я правлю его перевод с латыни... в эти минуты я чувствую что-то. Не счастье. Но покой. Мне кажется, для нас это одно и то же. А счастье… Счастье будет когда мы сможем наконец-то завести наследника. Друэлла кивнула. — Сигнус — не самый ласковый муж. Но когда Беллатриса родилась, он взял её на руки и простоял так час. Просто смотрел. А потом сказал: «Она будет великой». И я поняла, что он любит. По-своему. По-блэковски. Но любит. — Иногда я думаю, — медленно произнесла Элиза, — что мы все вышли замуж или собираемся выйти замуж за мужчин, которые не умеют говорить о чувствах. Антонин провёл три года в ледяной яме и ни разу не пожаловался. Но когда я спросила, как он выжил, он сказал: «Я считал трещины на потолке и думал о тебе». Вот так они устроены. Они не говорят «я тебя люблю». Они говорят «я считал трещины и думал о тебе». И это, наверное, больше, чем любовь. Маргарет вытерла слёзы. — Что же мне делать? Ждать? Или поставить условие? — Не жди, — сказала Элиза. — И не ставь условий. Просто скажи ему, что чувствуешь. Скажи, что боишься. Что время уходит. Что ты не хочешь однажды проснуться и понять, что опоздала. — А если он испугается? — Тогда он не тот, кого стоит ждать, — жёстко произнесла Вальбурга. — Ты — кузина Корвуса. Твой род не менее древний, чем род Розье. Если он не способен оценить тебя, найди того, кто способен. Друэлла чуть улыбнулась: — Вальбурга, ты говоришь как истинная Блэк. Но, возможно, в этот раз ты права. — Я всегда права, — отрезала Вальбурга. — Просто не всегда это показываю. Женщины рассмеялись — впервые за этот вечер. Смех был негромким, немного нервным, но настоящим. За окном сгущались сумерки. В камине догорал огонь. — Мне пора, — сказала Элиза, поднимаясь. — Антонин скоро вернётся из Министерства. Он всегда возвращается поздно, но я хочу встретить его. — Я тоже пойду, — Маргарет отставила чашку. — Мне нужно подумать. О том, что вы сказали. — Приходи ещё, — Вальбурга поднялась, провожая гостей. — И приведи Адама. Орион будет рад. Они смогут обсудить политику и делать вид, что не скучали друг по другу. — Они скучали? — удивилась Элиза. — Конечно, — Вальбурга чуть усмехнулась. — Просто ни один из них никогда в этом не признается. Когда дверь за гостьями закрылась, Друэлла задержалась в прихожей. — Ты была добра к ним, — заметила она. — Особенно к Маргарет. — Я не была добра, — ответила Вальбурга. — Я была честна. Это разные вещи. — Для Блэков честность и есть доброта. Вальбурга не ответила. Но когда она вернулась в гостиную и посмотрела на пустые чашки, на смятые салфетки, на кресло, где только что сидела Элиза — женщина, умершая и воскресшая, — она вдруг положила руку на живот. Там пока ничего не было. Но она надеялась. Надеялась, что когда-нибудь там будет жизнь. И что эту жизнь она научит не только долгу, но и тому, что сегодня говорила Элиза. Что время — это единственное, что нельзя вернуть. Даже магией. Даже Уравнением. Потому что Уравнение возвращает только тех, кто не завершил дела. А время, потраченное на молчание, на страх, на гордость, — его не вернуть никак. Она задула свечи и вышла. В доме на площади Гриммо воцарилась тишина — та особая, блэковская тишина, которая была не пустотой, а ожиданием.