Система уравнений

Абраксас вошёл последним — как всегда, с той особой небрежной элегантностью, которая была свойственна Малфоям на протяжении столетий. Стряхнул капли дождя с мантии, повесил трость на спинку стула и опустился в кресло с таким видом, будто это был трон, а не потёртая мебель паба. — Прошу прощения за опоздание, — произнёс он, пододвигая к себе стакан. — Арман снова заставил меня декламировать нормандскую балладу. На этот раз — «Песнь о Роланде». В оригинале. Два часа. — И как успехи? — поинтересовался Розье, пряча улыбку за стаканом. — Он сказал, что я делаю успехи, — Абраксас сделал глоток. — А потом добавил, что мой акцент всё ещё напоминает ему саксонского свинопаса, который пытается подражать благородному рыцарю. Так что, полагаю, прогресс есть. Орион хмыкнул: — Ты хотя бы выучил слово «идеологическая чистка»? — Нет. Но я выучил «осадная башня», «феодальная присяга» и «казнь через повешение». Арман считает, что это базовый словарный запас. — Малфой поморщился. — Он также настаивает, чтобы я называл его «монсеньор». В собственном доме. Где я, вообще-то, хозяин. — Ты хозяин, — согласился Долохов. — А он — основатель британской ветви, который помнит Вильгельма Завоевателя лично. Боюсь, в этой иерархии ты проигрываешь. — Я знаю. Именно поэтому я здесь, пью огневиски, а не сижу дома с грамматическим справочником. Иногда нужно напоминать себе, что я — Малфой, а не нашкодивший паж. Розье поднял стакан: — За Малфоя. И за то, чтобы его предок был менее требовательным к произношению. Они выпили. Огонь в камине потрескивал. Дождь барабанил по стёклам. На несколько мгновений в пабе стало тихо — той уютной, дружеской тишиной, которая возможна только между людьми, знающими друг друга много лет. — У меня новости, — произнёс вдруг Розье. Он поставил стакан на стол и выпрямился. — Я сделал предложение. Абраксас поперхнулся огневиски. Орион медленно повернул голову, и его бровь приподнялась — жест, который у Блэков означал высшую степень заинтересованности. Антонин молча смотрел на друга, и в его глазах читалось понимание. — Маргарет? — уточнил Малфой, хотя вопрос был риторическим. — Нет, королеве Елизавете, — сухо ответил Розье. — Конечно, Маргарет. Третьего дня. После того, как она пришла от Вальбурги и сказала, что... — он запнулся. — В общем, она сказала, что устала ждать. И я понял, что если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда. — И что она ответила? — спросил Орион. — Она заплакала. — Адам отвёл взгляд. — А потом сказала «да». И тогда я тоже... — он не закончил, но его пальцы чуть дрогнули на стакане. Долохов протянул руку и сжал плечо друга. — Поздравляю. Ты сделал то, на что у меня ушло тринадцать лет и одна смерть. — Я помню твой совет, — Розье поднял на него взгляд. — В баре. Когда ты сказал: «Если любишь — не тяни». Я думал об этом каждый день. А потом пришла Маргарет и сказала почти теми же словами, что и Элиза. И я понял: уравнение не сойдётся никогда. Но это не значит, что его не нужно решать. — Уравнение, — фыркнул Орион. — Теперь это слово преследует нас повсюду. Уравнение баланса, уравнение Розье, уравнение Малфоя, пытающегося склонять нормандские глаголы... — Кстати, о глаголах, — Абраксас поднял палец. — В нормандском их спряжение зависит не только от лица, но и от сословия. Ты буквально говоришь по-разному с бароном и с крестьянином. Арман считает, что это вершина лингвистической мысли. — Звучит как кошмар, — заметил Антонин. — Это и есть кошмар. Но я отвлёкся. — Он повернулся к Розье. — Адам, я искренне рад. Маргарет — замечательная женщина. Умная, терпеливая и, что немаловажно, способная выносить твою компанию. Это редкое качество. — Спасибо, — сухо отозвался Розье. — Твой комплимент почти прозвучал как оскорбление, но я оценил. — Я Малфой. У нас это семейное. — Когда свадьба? — спросил Орион деловым тоном. — Весной. Маргарет хочет, чтобы церемония была в саду. Если, конечно, к тому времени мир не рухнет. — Не рухнет, — твёрдо произнёс Долохов. — Мы не дадим. Повисла короткая пауза. Все понимали, о чём он. Муди, папки, красные булавки, возвращенцы из Аненербе, Совет в Министерстве. Война, которая ещё не началась, но уже стояла на пороге. — Как твоя работа с аврором? — спросил Абраксас, понизив голос. — Идёт. Аластор — всё такой же параноик, как и в Хогвартсе, но профессионал. Мы рассортировали возвращенцев по степени опасности. Тех, кто служил Грин-де-Вальду и участвовал в экспериментах, — двенадцать человек. Высшая угроза. Остальные — около сорока — пока неактивны. — А те, что из высшей? — Шестеро подтверждённо вернулись. Остальных проверяем. Грюм хочет начать оперативную разработку на следующей неделе. — Тебе нужна помощь? — спросил Розье. — Ты собираешься жениться, Адам. Занимайся свадьбой. Оставь охоту на беглых нацистов профессионалам. — Я серьёзно. Если понадоблюсь — я рядом. — Я знаю. — Долохов кивнул. — Вы все. Я знаю. Орион покрутил стакан в пальцах. — Вальбурга сказала, что Элиза приходила к ним. На чай. С Маргарет и Друэллой. Она говорит, твоя невеста — мудрая женщина. — Это правда, — Антонин чуть улыбнулся. — Она всегда была мудрее меня. — Это не сложно, — заметил Абраксас. — Ты сегодня особенно любезен, Малфой. — Это нормандский. Он делает меня агрессивным. На прошлой неделе я пытался перевести «спасибо», а в итоге вызвал духа какого-то средневекового рыцаря. Он потребовал сатисфакции. Пришлось звать Армана, чтобы уладить. Розье расхохотался — впервые за вечер. Орион хмыкнул в стакан. Даже Долохов позволил себе короткий смешок — тихий, сдержанный, но настоящий. — Знаете, — произнёс он, отсмеявшись, — ещё месяц назад я сидел в этом же баре и думал, что моя жизнь кончена. Элиза мертва, прошлое — пепел, будущего нет. А теперь... теперь у меня есть она. У вас — свои заботы: один женится, второй учит мёртвый язык, третий... — он посмотрел на Ориона, — пробует зачать наследника, как я слышал? Орион чуть напрягся, затем расслабил плечи. — Мы пока не уверены в успехе, — сказал он, и в его голосе промелькнула печаль, чего Антонин никогда раньше не слышал. — Целитель говорит, что станет ясно через месяц. — Тогда, — Абраксас поднял стакан, — у нас сразу три повода. Помолвка Адама, возможный наследник Блэков и выживание Долохова. Плюс мой нормандский — но это, пожалуй, не повод для тоста. — Почему же? — возразил Розье. — За то, чтобы ты когда-нибудь выучил спряжение глагола «быть». Это достижение, достойное отдельного праздника. — За глагол «быть», — подхватил Долохов, поднимая стакан. — За то, чтобы быть, — произнёс Орион, и в его устах это прозвучало почти философски. — Вопреки всему. Просто быть. Четыре стакана встретились над столом с негромким звоном. За окнами дождь усилился. Где-то в темноте Косой аллеи гасли последние фонари. Но здесь, в старом пабе, четверо друзей — прошедших через войну, смерть, возвращение и нормандскую грамматику, — сидели у камина и пили за то, чтобы быть. Дверь паба отворилась, впустив порыв сырого ветра и двоих опоздавших. Сигнус Блэк стряхнул капли дождя с мантии с тем же надменным изяществом, что и его старший брат, только двигался он чуть быстрее, резче — сказывалась разница в возрасте и темпераменте. Корвус Лестрейндж, вошедший следом, был, напротив, сама невозмутимость: он неторопливо повесил плащ у двери и обвёл зал цепким взглядом, прежде чем направиться к столу. — Вы начали без нас, — констатировал Сигнус, опускаясь на свободный стул. — Это не по-дружески. — Вы опоздали на час, — парировал Абраксас. — Это тоже не по-дружески. — Друэлла, — коротко пояснил Сигнус, и этого слова оказалось достаточно. Все понимающе кивнули. — Ей опять захотелось маринованных огурцов. В десять вечера. Пришлось обойти пол-Лондона. — Ты герой, — серьёзно произнёс Розье. — Я без иронии. Второй ребёнок при наличии мелкого демона — это подвиг. Корвус, устраиваясь рядом с Долоховым, взял бутылку и вопросительно посмотрел на Антонина: — Что мы празднуем? — Адам наконец-то решился на свадьбу с твоей кузиной, — ответил тот. — Орион, возможно, станет отцом. Абраксас учит нормандский. Я просто пью. — Отличный набор, — кивнул Лестрейндж, разливая огневиски по двум новым стаканам. — Тогда у нас тоже новости. Сигнус, расскажи. Сигнус выдержал паузу — чисто блэковский приём, рассчитанный на привлечение внимания, — и произнёс: — Друэлла ждёт второго. Целитель подтвердил сегодня утром. Будет девочка. — Андромеда, — сказал Орион. Это был не вопрос. — Андромеда, — подтвердил Сигнус. — Мы выбрали имя ещё до того, как узнала, что беременна. Вернее, я сказал, что если будет девочка — только Андромеда. Никто не спорил. — Вы вообще никогда не спорите с Друэллой, — заметил Абраксас. — Ты не споришь с Арманом, а я с Друэллой. Сравни масштаб бедствия. Арман — всего лишь основатель вашей ветви. Друэлла — женщина, которая хочет маринованных огурцов в десять вечера. Кто, по-твоему, страшнее? Малфой открыл рот, закрыл его и поднял стакан в знак капитуляции. — Признаю поражение. Друэлла страшнее. — А я о чём. — Сигнус взял свой стакан. — За мою жену. И за то, чтобы огурцы в Лондоне никогда не переводились. Выпили. Корвус, дождавшись, пока стихнет звон стаканов, заговорил — негромко, как всегда, но в его голосе звучала та особая интонация, которая появлялась у него только когда речь шла о семье: — Раз уж мы делимся новостями... у нас с женой тоже. Третьего дня. Рудольфус впервые применил магию. Осознанно. Ему три года — рановато, конечно, но у Лестрейнджей всегда было раннее проявление. — Что он сделал? — спросил Долохов. — Поджёг шторы в гостиной, — Корвус усмехнулся. — Жена была в ужасе. Я был в восторге. Шторы, конечно, жалко, но это был контролируемый выброс. Он смотрел прямо на них, когда они загорелись. Понимал, что делает. — Поджёг шторы, — повторил Розье. — В три года. Знаешь, Корвус, я начинаю бояться твоего сына. — Правильно делаешь. Я тоже его боюсь. Но, — Корвус сделал глоток, — это хороший страх. Гордый. — Беллатриса в прошлом месяце заставила игрушечную змею ползти за домовиком, — вставил Сигнус. — Эльф визжал так, что было слышно в соседнем графстве. Она стояла и смеялась. — Они поженятся, — напомнил Корвус. — Рудольфус и Беллатриса. Мы с Сигнусом уже решили. — Мы в курсе, — кивнул Орион. — И я всё ещё считаю, что это самая пугающая помолвка в истории Британии. Союз Лестрейнджа и Блэк, где оба ребёнка проявляют магию раньше срока и обожают хаос. Что может пойти не так? — Всё, — хором ответили Сигнус и Корвус. — Именно поэтому мы и заключаем этот союз, — добавил Лестрейндж. — Если хаос неизбежен, пусть он будет подконтролен. Абраксас покачал головой: — Вы, Блэки и Лестрейнджи, живёте в каком-то своём мире. У нас, Малфоев, всё проще. Люциусу шесть месяцев. Его главное достижение на сегодня — он научился переворачиваться на живот. Арман считает, что это недостаточно быстро. Он хочет, чтобы правнук начал говорить на нормандском раньше, чем на английском. — Это шутка? — спросил Сигнус. — Я Малфой, — вздохнул Абраксас. — Мы не шутим о языке предков. Арман уже принёс в детскую нормандские колыбельные. Люциус, к счастью, пока не понимает ни слова. Но это вопрос времени. — Представь, — мечтательно произнёс Розье, — маленький Люциус Малфой, едва научившись ходить, обращается к отцу на нормандском. А ты не можешь ответить, потому что всё ещё путаешь падежи. — Ты только что описал мой худший кошмар, Адам. Благодарю. — Всегда пожалуйста. Долохов, слушавший этот обмен репликами с лёгкой улыбкой, отставил стакан. — Знаете, что я понял за последние недели? — произнёс он. — Мы все стали родителями. Или готовимся стать. Или учим мёртвые языки, чтобы угодить предкам. Ещё вчера мы были школьниками, дуэлянтами, заговорщиками. А теперь... — А теперь мы — те, кто воспитывает следующее поколение, — закончил Корвус. — Это странно. — Это страшно, — поправил Сигнус. — У меня одна дочь и скоро будет вторая. Я смотрю на Беллатрису и думаю: что я могу ей дать? Что я могу ей сказать? Как объяснить, что мир, в который она родилась, — он обвёл рукой паб, — вот этот самый мир, — полон возвращенцев, тёмных магов, Уравнений и политических интриг? — Скажешь правду, — ответил Долохов. — Что мир опасен. Но что у неё есть семья, которая её защитит. Есть друзья, которые встанут рядом. Есть будущее — каким бы неопределённым оно ни было. — Ты говоришь как отец, — заметил Орион. — Хотя у тебя ещё нет детей. — У меня есть Элиза, — тихо сказал Антонин. — И у меня есть тринадцать лет, которые я потерял. Я не хочу, чтобы кто-то из вас потерял столько же. Дети вырастают быстро. Говорите им правду. Учите их. Будьте рядом. Остальное приложится. Повисла пауза — та самая, когда каждый обдумывает услышанное. Затем Абраксас поднял стакан. — За детей. Наших. Настоящих и будущих. За то, чтобы они жили в мире, который мы для них построим. — За мир, — подхватил Корвус. — За правду, — добавил Антонин. — За то, чтобы не опоздать, — закончил Розье. Шесть стаканов сошлись над столом. За окнами дождь наконец стих, и сквозь тучи пробился робкий лунный свет. В старом пабе на Косой аллее, среди пустых стульев и спящего бармена, шестеро друзей сидели у камина и говорили о будущем. О детях, которые ещё не родились. О семьях, которые только строились. О мире, который предстояло защищать. И где-то в этом разговоре, между шутками о нормандском и страшилками о трёхлетних пиромантах, они все — каждый по-своему — поняли, что детство кончилось. Теперь они были взрослыми. И это было не страшно. Это было правильно.