Система уравнений

Вечер. В камине догорает огонь. Антонин и Элиза лежат на старом диване, закутавшись в плед. Его голова покоится у неё на коленях, её пальцы рассеянно перебирают его волосы — привычка, сохранившаяся с юности, когда они вот так же лежали в гостиной Рейвенкло, прячась от шумных сборищ. За окнами тишина, только ветер гуляет в голых ветвях. — О чём ты думаешь? — спросила Элиза. — О свадьбе, — ответил Антонин, не открывая глаз. — О свадьбе? — она чуть приподняла бровь. — Ты? Антонин Долохов, который пятнадцать лет откладывал предложение, думаешь о свадьбе? — Я не откладывал. Я ждал подходящего момента. — И смерть оказалась подходящим моментом? — Смерть оказалась очень убедительным аргументом, — он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. — Знаешь, когда лежишь в ледяной яме и считаешь трещины на потолке, то многое переосмысливаешь. Например, что свадьба — это не просто церемония. Это обещание. — Обещание чего? — Что ты больше никогда не уйдёшь, не сказав главного. Что каждый день, каким бы трудным он ни был, закончится здесь. Со мной. С тобой. Элиза наклонилась и поцеловала его в лоб. — Ты становишься сентиментальным, Тони. Тебе идёт. — Это всё… Как пересборка души, — проворчал он. — Раньше я мог говорить о чём угодно без этого... чувства. А теперь каждое слово имеет вес. — И какой вес у слова «свадьба»? — Большой, — он помолчал. — Я хочу, чтобы всё было правильно. Не так, как в прошлый раз, когда мы всё откладывали. Я хочу, чтобы ты стояла в белом платье, чтобы были цветы, чтобы Адам прослезился, произнося тост, а Орион делал вид, что ему всё равно, хотя на самом деле... — А Малфой? — А Малфой... — Антонин вдруг усмехнулся. — Знаешь, я тут подумал... Есть одна вещь, которая могла бы сделать эту свадьбу по-настоящему незабываемой. — Какая? — Помнишь Святочный бал? Когда Абраксас проиграл Ориону в карты и пришёл в дамском платье? Элиза прыснула от смеха. — Конечно, помню. Ты рассказывал мне эту историю уже раз десять. — Так вот, — Антонин приподнялся на локте, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который всегда предвещал какую-нибудь шалость, — я подумал: что, если поставить Абраксасу условие? Не платье — это было бы повторением. А что-то новое. Что-то... шотландское. — Шотландское? — Килт, — произнёс он с расстановкой и улыбкой Чеширского кота. — Настоящий шотландский килт. Складки, квадраты, всё как полагается. И чтобы он шёл под венец — ну, то есть к алтарю — в качестве шафера, и ветер развевал полы. Элиза представила эту картину и расхохоталась в голос — тем самым смехом, от которого у Антонина теплело в груди. — Ты хочешь, чтобы Абраксас Малфой, чистокровный аристократ в двенадцатом поколении, наследник манора и повелитель нормандских глаголов, стоял у алтаря в юбке? — В килте. Это не юбка. Это традиционная одежда горцев. — Он тебе этого никогда не простит. — Простит, — Антонин снова лёг, устраивая голову у неё на коленях. — Потому что он мой друг. И потому что я просидел три года в Нурменгарде, думая о том, как буду подкалывать его на свободе. У меня накопилось много идей. Килт — только начало. — Ты чудовище, Тони. — Я рейвенкловец. У нас долгая память. Элиза всё ещё улыбалась, но её пальцы теперь гладили его по щеке — медленно, задумчиво. — Значит, свадьба. Настоящая. С шафером в килте и тостом Адама со слезами. — И с тобой в белом платье, — добавил он. — Если ты, конечно, согласна. — Я согласна уже пятнадцать лет, — она наклонилась и поцеловала его. — Но теперь, когда ты предложил килт, я согласна вдвойне. — Вот и договорились. — Он закрыл глаза и вздохнул — глубоко, спокойно. — Завтра я скажу Абраксасу. Дай мне насладиться последней ночью, пока он ещё не знает. Элиза рассмеялась и устроилась поудобнее, продолжая перебирать его волосы. Огонь в камине догорал. За окнами шумел ветер. А в старом особняке Долоховых двое людей, прошедших через смерть и вернувшихся обратно, строили планы на будущее. И в этих планах было всё, что нужно: любовь, друзья, смех и один надменный Малфой в шотландской юбке. Это обещало быть хорошей свадьбой.