Renegade

На кухне было тепло и пахло корицей. Сэм и правда доедал предпоследний кусок, и вид у него был почти виноватый. - Оставь брату, - сказала Ванесса, отбирая тарелку. Разрезала напополам – Дину и себе. Поставила чайник. За едой все трое немного выдохнули. Разговор пошёл ни о чём, Сэм рассказывал про какую-то охоту в Миннесоте, Ванесса про соседа который считает её ведьмой и на всякий случай не здоровается, Дин вставлял сухие подколки, и это было , Дин отметил на краю мысли , нормально. Просто три человека на кухне ночью с пирогом. - Хороший дом, - сказал Сэм, оглядывая балки, полки, старую чугунную плиту. - Давно твой? - Бабушкин, - сказала Ванесса и отпила чай. - Я тут выросла. Потом сбежала в шестнадцать. - Сказала между делом, так же как про соседа-параноика. - Вернулась два года назад, когда стало уже не к кому. Между делом сказала, но Дин зацепился. Сбежала в шестнадцать. Вернулась два года назад. И между этими двумя точками - весь тот срок, про который она рассказывала у Мустанга. Фиона. Дорога. А между «сбежала» и «вернулась» - бабушка, которой уже нет, потому что она говорит про дом в прошедшем времени, «бабушкин», а не «бабушкин и мой». И пирог. Он посмотрел на надкушенный кусок на своей тарелке. Подгоревший с краю. Она бросилась спасать его так, будто это было важнее гостей. Он понял, что это был не десерт. Не гостеприимство. Не пирог для них, она вообще не знала, что они едут. Это был рецепт, от человека которого больше нет, то, что бабушка передала руками, до того, как всё остальное истлело. Ванесса пекла пирог не потому, что любит печь. Она пекла, потому что пока в доме пахнет корицей - бабушка ещё немного здесь. Пока руки помнят рецепт - есть куда возвращаться. Дом, который она построила крепостью. Пирог, которым она удерживает того, кого нет. Дин отложил вилку. - Дом, это не стены, - сказал. Оба посмотрели на него. Он говорил в тарелку, не на них. - Соль, обереги, всё это - стены. - Он повернул кружку в руках. - Дом это не оно. Дом это когда возвращаешься откуда-то, и что-то ещё пахнет как тогда. Как раньше. Пока хоть один запах держится - дом есть. - Пауза, голос ровный, но идущий откуда-то из-под всего того, чем он обычно удерживает безопасную дистанцию. - Кончится запах и тогда уже стены просто стены. Он сам не понял откуда это вышло. Мамина песня, которую Сэм не помнит а он помнит. Отцовская куртка. Импала, в которой пахнет кожей и оружейным маслом, отцовским запахом, что не выветрился за годы. И пока пахнет, отец ещё немного здесь. Он первый раз сказал такое вслух. Не про ад, не про Сэма, но что-то своё, из-под брони, без того чтобы из него это тянули клещами. Тишина на кухне. Ванесса смотрела на него. В глазах у неё было что-то… не жалость, слава богу, не это. Понимание. Она поняла, что он понял. Про пирог. Про то что это. -Да, -сказала она негромко, - один пирог за осень, это...Хотя бы один. Сэм тоже смотрел на брата, у которого только что что-то приоткрылось само, без крика и без бутылки. Дин почувствовал все эти взгляды разом и понял, что сказал слишком много. Он встал. Собрал тарелки - свою, Сэмову, кружки. - Помою, - сказал. Ванесса протянула свою тарелку следом. -Кто готовил тот не моет, правило. – улыбнулась коротко. Подошёл к раковине. Открыл воду. Встал спиной ко всем, руки в мыле и тарелках, заняты, спина закрыта, лицо не видно. Так было проще. Руки при деле, а всё что он только что вытащил наружу - уже сказано, назад не забрать, но хоть отвернуться. Вода шумела. За спиной Ванесса тихо сказала Сэму что-то про завтра, про Мустанг, обычное. Не про Дина. Правильно и хорошо , что не про Дина. Он мыл тарелки медленнее чем надо и слушал как за спиной, на тёплой кухне пахнущей корицей, двое живых людей говорят о простом, и думал, глухо, где-то очень глубоко под всем остальным: вот куда я вернулся? И тут же, следом, старое: ненадолго. я всё порчу. Но старое в этот раз прозвучало тише обычного. Он потёр тарелку. Поставил на сушилку. Взял следующую. За окном стоял чёрный лес, и в нём кружили те, кто их сегодня пропустил, и держали границу - соль, обереги, кровь Сиу из кургана, духи предков Вен и ее бабушки. Руки бабушки которой нет, а внутри, в жёлтом свете, пахло тем что делает дом домом. Дин мыл посуду и не уходил.