Часть 3
17 июля 2026 г., 22:52
Следующая неделя превратилась для Николая в изощренную пытку, требующую навыков спецагента высшего класса. Ему приходилось вести две параллельные жизни, и граница между ними становилась всё тоньше.
Дома он играл роль идеального мужа. Он приносил Гале кофе в постель, смеялся над её шутками за ужином, помогал собирать пазлы с дочерью по видеосвязи — Султанов исправно присылал ролики с моря. Но Галина чувствовала ледяное отчуждение почти сразу, как только улетел самолет. Коля стал отстраненным. Его руки, обычно такие горячие и надежные, теперь казались холодными даже под одеялом. Когда она пыталась прижаться к нему ночью, он отвечал на ласки механически, думая о чем-то своем, пугающем.
На работе ситуация была еще хуже. От его формы и куртки неуловимо пахло терпкими цветочными духами. Галя уловила этот чужой аромат во вторник, когда принесла ему забытый дома пропуск. Она замерла в дверях кабинета, втягивая воздух ноздрями.
— Ты сегодня взаимодействовал с кем-то из отдела баллистики? — ровным голосом спросила она, кладя пластиковый бейдж на стол.
— У Белой новые духи? Коля похолодел. Татьяна действительно сидела рядом с ним утром на совещании.
— Да, наверное, — выдавил он улыбку. — Сидели вплотную.
Галя кивнула, принимая объяснение, но ее глаза цвета стали потемнели от подозрений. «Она всё чувствует», — с тоской думал Круглов, глядя ей вслед. Прав был Руслан: врать у него никогда не получалось, особенно ей.
С Мариинской же он разыгрывал партию влюбленного джентльмена. Николай окружил ее заботой: дарил цветы, водил в тихие рестораны, держал зонт над головой. Мариинская, истосковавшаяся по нормальным отношениям, таяла на глазах.
Она настаивала на продолжении вечеров у неё дома, пытаясь сократить дистанцию до интимной. После очередного бокала вина она клала его ладонь себе на колено, смотрела влажными глазами:
— Останься, Коленька. Я хочу проснуться с тобой.
Николай мягко, но непреклонно перехватывал её руку и целовал костяшки пальцев.
— Мы хотим сделать всё правильно, — говорил он бархатным, гипнотизирующим тоном. — Я человек старых правил. Только после свадьбы. Я слишком уважаю тебя, чтобы торопить события.
Эта легенда сработала идеально. Мариинская, привыкшая к цинизму богемы, растаяла окончательно. В её глазах он был рыцарем.
***
Галя больше не могла делать вид, что всё в порядке. Её хваленая выдержка полковника трещала по швам. Этот чужой цветочный запах на его воротнике — сладкий, удушливый, совершенно не похожий на её духи или нейтральный аромат кондиционера для белья — стал последней каплей. Дело было не только в парфюме. Дело было в пустоте. Когда Ангелина наконец уснула, Галина закрыла ноутбук и вышла из кухни. В гостиной горел только торшер, отбрасывая теплые тени на стены. Коля сидел в кресле, невидяще глядя в планшет с каким-то отчетом. Он настолько глубоко ушел в свои мысли, что не услышал её шагов. Она остановилась в дверях, скрестив руки на груди. Эта поза была ему слишком хорошо знакома — так полковник Рогозина встречала подчиненных, которые пытались оправдаться за свои ошибки. — Выключи, — тихо сказала она. Коля вздрогнул, поднял голову. На секунду в его глазах промелькнул чистый, животный страх пойманного преступника. Но он тут же взял себя в руки, натягивая привычную маску уставшего майора. — Что такое? Ты чего не спишь? Геля... — С Гелей всё хорошо, она видит десятый сон, — перебила Галя. Она прошла в комнату и встала прямо перед ним, заслоняя свет лампы. — А вот ты уже неделю где-то летаешь. Тебя нет здесь, Коля. И я хочу знать почему. Он попытался отшутиться, криво улыбнувшись: — Солнышко, ну какой «летаю»? Бумаги, отчеты, Султанов дергает даже из отпуска... Я просто вымотался. Давай спать? Галина не двинулась с места. Её взгляд стал жестким, препарирующим. — Не смей мне лгать, — голос её упал до шепота, но этот шепот ударил сильнее крика. — Ты никогда не умел мне врать, Круглов. У тебя глаза стеклянные становятся. Руки ледяные. Ты избегаешь моего взгляда, а когда все-таки смотришь — я вижу там стену. Что происходит? Тебе угрожают? Если дело в работе — мы справимся вместе. Мы всегда справлялись. Но если это другая женщина... Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым обвинением. Николай почувствовал, как земля уходит из-под ног. Кровь ударила в лицо. Страх потерять её был парализующим. Одно неверное слово, один лишний вздох — и всё рухнет. Она закроется. Выгонит его. Или хуже — начнет копать сама, влезет в дела ФСБ и подставит под удар и себя, и Султанова, и всю разработку. — Галь, перестань, — он поднялся с кресла, пытаясь сократить дистанцию, обнять её. — Какая женщина? О чем ты? Белая сидела рядом утром, совещание было душным, кондиционер дул её парфюмом прямо на меня. Я думал, меня стошнит прямо на протокол, честное слово. Мне никто не нужен, кроме тебя. Ты моя жена. Моя семья. Всё, что у меня есть. Он говорил быстро, отчаянно вкладывая в каждое слово остатки той искренности, которая еще жила в нем. Его ладони легли ей на щеки, заставляя посмотреть на него. Он пытался передать взглядом то, что не мог сказать вслух: «Верь мне. Просто верь. Пожалуйста». Галина замерла под его руками. Она знала эту тактику. Большой, сильный мужчина становится беззащитным котенком, заглядывает в глаза снизу вверх — и женское сердце тает. Ей хотелось прижаться к нему, вдохнуть родной запах кожи под этим чужим ароматом и забыть обо всем. Но стальной стержень внутри неё не позволил. — Парфюм держится на ткани двенадцать часов, Коля, — холодно произнесла она, мягко, но настойчиво отстраняясь от его рук и делая шаг назад. — Прошло почти двое суток с того вашего душного совещания. А я всё еще чувствую эти цветы, когда вешаю твою куртку в шкаф. Либо Татьяна Белая изобрела вечную молекулу, либо ты врешь мне в лицо. Николай замер. Он физически ощущал, как трещит по швам его маска «уставшего мужа». Галя била не в бровь, а в глаз — она всегда мыслила фактами и временными интервалами. Духи Белой действительно были навязчивыми, но логика полковника была безупречна. — Галь... — голос предательски дрогнул, и он мысленно проклял себя за слабость. — Я просто устал. Чертовски, до тошноты устал. Мне иногда кажется, что я сам себе перестал принадлежать. Работа, дом, постоянное напряжение из-за того, что Ангелина так далеко... Я срываюсь на мелочах. Прости меня. Этот запах... наверное, зацепился за воротник в коридоре. Там сейчас половина девчонок ФЭС ими поливается. Это было жалкое оправдание, и они оба это понимали. В конторе никогда не пользовались такими тяжелыми, вечерними ароматами с нотами жасмина и сандала. Галина смотрела на него еще несколько секунд долгим, изучающим взглядом эксперта-криминалиста, который взвешивает улики на чаше весов. Затем её плечи опустились. Стальная броня дала микротрещину — ей отчаянно хотелось поверить в эту нелепую ложь про коридор, лишь бы не рушить их мир дальше. — Ты отдаляешься от меня, Коля, — тихо сказала она, опускаясь на край дивана и обхватывая себя руками, словно ей стало холодно. — Не только сегодня. Всю неделю. Ты здесь, но тебя нет. Твои руки ледяные, даже когда мы под одеялом. Ты целуешь меня, а смотришь сквозь меня. Если ты разлюбил меня — имей мужество сказать это в лицо. Но не смей делать вид, что всё в порядке, пока этот чужой запах въедается в мою одежду через шкаф! У Николая перехватило дыхание. Страх потерять её прямо был острее, чем страх перед Левашовым или ФСБ. Одно неверное слово, и между ними вырастет стена, которую не пробить ничем. Ему нужно было закрыть этот разговор немедленно, любой ценой. Он упал перед ней на колени, игнорируя театральность жеста — сейчас ему было плевать на гордость. Круглов схватил её холодные ладони и прижал к своему лицу, втягивая родной запах её кожи. — Нет, — хрипло выдохнул он, и в этом слове было столько неподдельной паники, что Галя невольно вздрогнула. — Никогда. Слышишь? Даже мысль такая преступна. Я люблю тебя больше жизни. И Гелю. Вы — всё, что у меня есть. Просто... потерпи немного, родная. У нас сложный период. Дай мне пару дней прийти в себя. Обещаю, завтра я выкину эту чертову куртку, куплю новую, и ты больше никогда не почувствуешь ничего чужого. Он поднял на неё глаза. Взгляд был больным, затравленным, почти безумным. Галина смотрела сверху вниз на этого огромного мужчину, самого сильного человека из всех, кого она знала, который сейчас цеплялся за неё, как утопающий за спасательный круг. Её сердце защемило от смеси жалости и раздражения. Она видела, что он говорит правду о своих чувствах к ней, но чувствовала, что лжет о причинах своей боли. Она медленно высвободила одну руку и коснулась кончиками пальцев его поседевшего виска. — Хорошо, — наконец произнесла она ровным голосом, возвращая себе маску холодного спокойствия. — Я даю тебе два дня, майор. Но если через 48 часов эта стеклянная стена между нами не рухнет, я начну собирать вещи. Свои. Потому что спать в одной кровати с призраком я больше не намерена. А теперь вставай с колен, простудишься. И иди прими душ. От тебя пахнет кофе и тревогой. Николай поднялся с колен, чувствуя свинцовую усталость во всем теле. Слова «48 часов» прозвучали в его голове как тиканье часового механизма взрывного устройства. У него не было двух суток. — Хорошо, — хрипло ответил он, проводя рукой по лицу. — Спасибо тебе. Галя ничего не ответила. Она лишь молча кивнула и ушла на кухню заваривать свой любимый травяной чай. Николай остался стоять посреди гостиной, глядя в темноту за окном. Он чувствовал себя грязным. Не от чужих духов, а от самой лжи. Каждое слово, сказанное жене минуту назад, казалось ему предательством самого фундамента их отношений. Но отступать было поздно. Игра началась, и пешками в ней были жизни миллионов людей. Он прошел в ванную, запер дверь на задвижку и долго стоял под обжигающе горячими струями воды, пытаясь смыть с себя напряжение этого вечера. Когда он вышел, Галя уже лежала в кровати, повернувшись к нему спиной. Между ними на широком матрасе словно пролегла невидимая граница — нейтральная полоса отчуждения. Коля лег с краю, стараясь даже дышать тише. Он смотрел в её напряженную спину, на линию плеч, которую знал лучше своей ладони. Ему хотелось перевернуть её, зарыться лицом в волосы и рассказать всё. Про ФСБ, про шантаж Султановым, про ампулы с сибирской язвой, про то, что Мариинская для него — просто фотография в деле, способ подобраться к психопату. Но вместо этого он закрыл глаза. «Прости меня», — беззвучно прошептал он в пустоту. — «Это ради тебя. Ради Гели. Я вернусь. Обязательно вернусь».***
Утро встретило его оглушительной тишиной. Николай проснулся от запаха кофе. На прикроватной тумбочке стояла его любимая чашка, накрытая блюдцем, чтобы напиток не остыл. Часы показывали семь утра. Галины рядом не было. Он быстро оделся и спустился вниз. В кухне горел только свет над рабочей зоной. Галя стояла у плиты в простой домашней футболке, жаря яичницу. Движения её были резкими, механическими. Спиной она почувствовала его присутствие, но головы не повернула. — Доброе утро, — осторожно начал Коля, подходя ближе. — Ты проспал, — ровно ответила она, ловко подбрасывая яичницу на сковороде. — Обычно ты встаешь в шесть, чтобы успеть выпить кофе в тишине перед тем, как я начну собираться. Сегодня решил выспаться? Укол попал точно в цель. Она знала его расписание лучше, чем он сам. Это был контрольный выстрел. Если бы он действительно спал из-за усталости, он бы встал по привычке. А он провалялся в постели, прячась от её ледяной спины. Завтрак они ели в молчании. Звяк вилок о тарелки казался Николаю пушечной канонадой. Наконец Галя отложила приборы, промокнула губы салфеткой и посмотрела на мужа. Её лицо снова было абсолютно спокойным, собранным — лицо полковника Рогозиной перед утренней планеркой. — Значит так, Круглов, — произнесла она официальным тоном, от которого у Николая по старой памяти засосало под ложечкой. — Твои сорок восемь часов начинаются сейчас. Прямо в эту секунду. Она достала из сумки планшет и положила его на стол между ними. Экран был открыт на почтовом клиенте. — Я взяла нам билеты, — продолжила она так же бесстрастно. — Отель «Мариотт» на Тверской. На три ночи, начиная с сегодняшнего вечера. Номер люкс. Я отменила все свои допросы и экспертизы. Султанов прислал новые видео вчера ночью, Ангелина счастлива, океан ей нравится. За неё мы спокойны. Николай перевел взгляд с планшета на жену, не понимая. — Галь, у меня сегодня выездное следственное действие... Прокурор... — Твой прокурор подождет, — отрезала она, захлопывая крышку планшета. — Или ты скажешь ему, что у тебя внезапно случилась семейная терапия. Мы едем в город. Только ты и я. Никаких телефонов, никаких отчетов. Мы будем гулять по центру, есть мороженое, которое там наверняка испортит мне фигуру, и разговаривать. Как нормальные люди. Я хочу вспомнить, какого цвета у тебя глаза, Коля. Потому что последнюю неделю я вижу только твой затылок. Она встала из-за стола, подошла к кофемашине, включила промывку системы. Её движения были полны холодной, звенящей решимости. — Либо ты прямо сейчас признаешься, что дело не в усталости, и я начинаю паковать сумку, чтобы съехать. Выбирай. Николай смотрел на неё, и в голове билась только одна мысль: «Я всё испортил». Он видел эту стену за её глазами. Он сам, своим страхом и ложью, строил эту стену между ними. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще — про Левашова, про ФСБ, про то, что если он не поедет сегодня к Мариинской, вся разработка полетит к чертям, а психопатка поймет, что это была игра. Но слова застряли в горле. Как объяснить жене, что ты целовал другую женщину ради спасения миллионов? Она либо сочтет тебя предателем, либо решит, что тебе понравилось. Оба варианта вели к катастрофе. Молчание затягивалось, становясь густым, как смола. Галина выдержала его взгляд ровно десять секунд. Затем её плечи опустились. Маска холодного следователя треснула, обнажая просто уставшую, измученную женщину. — Понятно, — тихо произнесла она. Это слово ударило Николая сильнее пощечины. В нём не было ни обиды, ни злости. Только глухое, звенящее равнодушие человека, который перестал бороться. Она молча развернулась. Прошла мимо него к кухонному гарнитуру с такой прямой спиной, что у Николая перехватило дыхание. Звякнула керамика — она взяла свою любимую кружку. Не глядя на него, открыла посудомоечную машину, достала чистую чашку для себя. — Галь... — хрипло позвал он ей в спину. Она замерла на секунду, но плеч не расслабилась. — Я опаздываю, — ровным голосом ответила она. — У меня совещание в Министерстве. Она поставила кружку в раковину, прошла в коридор. Николай слышал, как щелкнул замок её сумочки, как зашуршала ткань пальто. — Галя, подожди, — он шагнул следом, чувствуя себя предателем. — Мы договорим. Дай мне время до вечера... Она обернулась. На ней уже было пальто, волосы идеально уложены, лицо снова превратилось в непроницаемую маску полковника ФЭС. — До вечера, майор, — спокойно кивнула она. — У вас есть сорок восемь часов. Время пошло. Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в квартире как выстрел контрольного. Николай остался один в оглушающей тишине квартиры. Запах яичницы и кофе медленно растворялся в воздухе, сменяясь тяжелым ароматом его собственного отчаяния. Он смотрел на закрытую входную дверь, за которой исчезла Галя, и чувствовал, как внутри натягивается стальная струна. Он сел прямо на пол в коридоре, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза. Часы на телефоне показывали 7:15. У него был час и сорок пять минут до начала рабочего дня. Время тянулось густой смолой. С одной стороны — ледяная спина жены, чемодан у кровати и слово «развод». Реальность, в которой он возвращается в пустую квартиру, где игрушки Ангелины покрыты пылью, а от их семьи остались только алименты и глухая тоска. С другой — невидимый таймер операции ФСБ. Если он сейчас сорвется с места по первому требованию Галины, если выключит телефон или заставит её сдать аппараты в отеле, ФСБ потеряет контроль над ситуацией. Левашов почувствует неладное. Ампулы будут разбиты раньше, чем спецназ успеет занять позиции. Десять миллионов жизней против одного разрушенного брака. Математика была жестокой и однозначной. В 8:00 вибрация во внутреннем кармане куртки ударила по нервам током. Звонок со скрытого номера. Николай судорожно схватил трубку, нажимая кнопку приема так резко, словно пытался раздавить аппарат. — Круглов на связи, — хрипло выдохнул он. — Майор, не ори в трубку, — раздался сухой, лишенный эмоций голос куратора из ФСБ. — Докладывай обстановку по объекту «Мариинская». — Она... она сомневается, — соврал Николай, глядя в одну точку. — Вчера настаивала на близости, я перевел тему на свадьбу. Держу дистанцию, легенда о «старых правилах» работает. — Это хорошо, что работает, — процедил куратор. — Потому что сегодня эта лавочка закрывается. Психопат слушает каждый её чих. Чтобы окончательно снять подозрения и войти в ближний круг, ты должен сделать Мариинской предложение. Сегодня. Публично. После ее концерта. Кольцо уже доставлено курьером тебе в машину, лежит в бардачке. После предложения вы едете в пансионат «Сказка». Там вас встретят наши люди под видом персонала. Вопросы? У Николая потемнело в глазах. Предложение. Кольцо. Пансионат «Сказка». Ловушка захлопывается именно тогда, когда Галя ставит ему ультиматум. — Никак нет, — выдавил он пересохшим горлом. — Тогда работай. И учти, майор: если Мариинская заподозрит фальшь на этапе предложения — мы теряем контакт. А вместе с ним теряем город. Не разочаруй меня. Связь оборвалась. Николай сидел на полу еще несколько минут, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Теперь это был не просто выбор между семьей и долгом. Теперь это был театр абсурда. Ему нужно было спуститься вниз, сесть в машину, поехать на работу, взять кольцо для любовницы, пока его законная жена ждет решения о разводе. От перегрузки нервной системы хотелось рассмеяться в голос или разбить себе голову об стену.***
Николай заставил себя подняться. Мышцы ныли, словно он всю ночь разгружал вагоны. Он прошел в спальню. Дорожная сумка Галины так и стояла у кровати с расстегнутой молнией — немой укор его трусости. Он не стал собирать вещи для побега. Вместо этого Коля открыл свой шкаф, достал парадный костюм, который надевал только на вручение государственных наград, и белоснежную рубашку. Достал из коробки новые туфли. Оделся он быстро, механически, как солдат перед боем. В горле стоял ком. В 8:30 он спустился вниз. Прошел мимо машины ФСБшного куратора, припаркованной через два ряда, игнорируя тяжелый взгляд мужчины в салоне. Забрался в свой внедорожник. На пассажирском сиденье действительно лежала маленькая бархатная коробочка без маркировки. Внутри покоилось кольцо — слишком массивное, кричаще дорогое, совершенно не похожее на то, что подошло бы Гале. Кольцо для актрисы. Для приманки. Рядом с коробкой стоял огромный букет бордовых роз, перехваченный лентой. Николай посмотрел на цветы, потом перевел взгляд на окна своей квартиры. «Прости меня», — мысленно прошептал он. — «Я делаю это ради нас». На территорию ФЭС он въехал ровно в 8:55. Обычно майор Круглов парковался на своем обычном месте возле запасного выхода, но сегодня черный внедорожник плавно подкатил к центральному входу. Поднявшись на административный этаж, Круглов, расписавшись в журнале прибытия, встретился с Холодовым, а тот аж присвистнул. — Классный прикид, — протянул он, оглядывая безупречный смокинг Николая. Холодов хитро прищурился, кивнув на букет. — Предложение идете делать? Круглов вздрогнул, как от удара током. Слово резануло по живому. Он натянул на лицо самую мрачную из своих масок и молча пошел по коридору в сторону кабинета Рогозиной, не удостоив Холодова ответом. По коридору он шел сквозь строй изумленных взглядов. Майор Круглов, гроза преступного мира, вечно хмурый оперативник в пропахшей порохом куртке, вышагивал по плитке ФЭС в смокинге, с букетом. Это было настолько дико, что никто даже не решился его окликнуть. Он дошел до кабинета Рогозиной. Глубоко вдохнул, пытаясь унять бешено стучащее сердце, дверь была открыта. Галя сидела за своим столом, рядом с ним стояла Татьяна Белая, докладывая результаты очередной экспертизы. — Доброе утро, Галина Николаевна! — раздался усталый голос Николая. Услышав голос, Белая подняла глаза. Увидев фигуру в дверях, она замерла. Затем её губы медленно растянулись в понимающей, широкой улыбке. Она беззвучно присвистнула, переводя взгляд с каменного лица Николая на роскошные розы. Галина же, услышав звук, резко подняла взгляд. Её пальцы застыли. При виде мужа её брови удивленно взлетели вверх. Сначала она смотрела строго, готовясь выдать очередную порцию ледяного сарказма про «время». Но заметив мертвенную бледность на его лице, лихорадочный блеск глаз и этот нелепый, торжественный наряд посреди рабочего дня, её выражение начало меняться. Строгость сменилась недоумением, а затем... Затем Галина увидела букет. Огромный, дорогой, абсолютно непрактичный веник. И смокинг. И где-то внутри сурового полковника Рогозиной сломалась невидимая пружина. Уголки её губ дрогнули. Взгляд потеплел, смягчаясь почти до нежности. Она откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди и посмотрела на него тем самым взглядом, которым смотрела в первые годы их брака — когда он приносил ей полевые ромашки или будил среди ночи запахом свежесваренного кофе. «Господи, какой же он все-таки идиот... и романтик», — промелькнуло в голове у Галины. Она уже поняла, что никакого разговора о разводе сегодня не будет. Муж пришел сдаваться. Его фирменная Кругловская прямолинейность сработала лучше любых психологов. Раз уж он заявился сюда в таком виде, значит, решил проблему радикально. — К Вам можно? — голос Николая прозвучал глухо, словно он говорил через вату. Галина моргнула, стряхивая оцепенение. Она всё еще смотрела на него с той теплой, почти материнской нежностью, которая появлялась у неё крайне редко и только по отношению к самым близким. — Да, Коля, проходи, — она кивнула на стул для посетителей. — Я как раз хотела с тобой поговорить. Николай сделал два шага внутрь, но садиться не стал. Он остался стоять посреди кабинета, прижимая к груди огромный букет так, словно это был щит или таран для взятия крепости. — Какое совпадение, — хрипло усмехнулся он, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю привычного сарказма. — А Вы о чем? Галя вздохнула, оглядываясь по сторонам. — Ну как о чем, Коля, — её тон снова начал приобретать металлические нотки полковника Рогозиной, что заставило сердце майора пропустить удар. — О твоем деле. Убийство в Сокольниках. Подозреваемый до сих пор в федеральном розыске, а твой рапорт напоминает школьное сочинение «Как я провел лето». Как искать думаешь? Методом спиритического сеанса? Она достала из шкафа тяжелую хрустальную вазу. Белая, стоявшая всё это время рядом со столом, переводила ошарашенный взгляд с каменного лица Круглова на расслабленную начальницы. Картина мира эксперта-баллистика трещала по швам: обычно после таких разносов майор либо огрызался, либо молча уходил писать протоколы, а сейчас он стоял как статуя Командора с веником за ползарплаты. Круглов медленно опустил букет на край её стола. Розы тяжело плюхнулись на белый стол, рассыпав несколько лепестков. Это движение было похоже на капитуляцию. Сил держать этот символ чужой невесты больше не было. Галя вернулась к столу, поставила вазу. Сложив руки на столешницу и сплетя пальцы в замок, она посмотрела сначала на цветы, потом на мужа. — За цветы спасибо, конечно... — протянула она задумчиво. — А у меня сегодня именины? Николай продолжал стоять перед ней навытяжку, как проштрафившийся курсант перед генералом. Поза смирно сейчас давалась ему легче, чем попытка пошутить в ответ. — Кажется, нет, — выдавил он. — При чем здесь твои именины, Галь. Галина непонимающе подняла идеально выщипанную бровь. Её аналитический ум уже понимал, что логика потеряна, но эмоции пока отказывались складывать пазл. — Галина Николаевна, — вдруг четко, официально произнес Николай, делая шаг вперед и упираясь в стол. Его лицо исказилось мучительной гримасой. — Я не хочу ходить вокруг да около. Мне необходимо Ваше согласие. Воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока под столом. Галя замерла. Она вопросительно посмотрела на мужа, пытаясь найти в его глазах признаки безумия, затем перевела затравленный взгляд на Белую. Татьяна стояла с открытым ртом, напоминая соляной столб. Поймав взгляд начальницы, она деликатно ткнула пальцем в сторону двери и одними губами беззвучно произнесла: «Я пойду». Получив едва заметный утвердительный кивок Рогозиной, эксперт бочком выскользнула в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Галина проводила её взглядом, полным немого укора. Одним движением головы она показала удаляющейся спине Татьяны всё своё возмущение тем, что такие разговоры должны происходить наедине, но никак не при подчиненных, которые теперь неделю будут обсуждать цирк в кабинете начальника. Когда щелкнул замок двери, отрезая их от управления, Галина шумно. — Коль, не начинай! — простонала она, закрывая глаза рукой. — Ты же сам вчера обещал мне к этой теме не возвращаться! — Она открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх с искренним страданием. — Ну мы с тобой и так все время вместе, дома, на работе... Мы превратимся в двух попугаев-неразлучников, над нами смеяться будет! Меня вполне устраивает то, что о нашей семейной жизни никто ничего не знает. Круглов обошел её стол. Приближаться к ней физически было пыткой — от него пахло чужими духами, сквозь дорогую ткань парфюма пробивался запах его отчаяния. Он приблизился вплотную, опираясь руками о ее стол. — Мне необходим отпуск, — тихо сказал он. — На пару недель. Максимум — месяц. Галина резко встала, кресло откатилось назад. В её глазах вспыхнуло раздражение. — Отпуск? Коля выпрямился во весь рост. Лицо стало жестким, маска уставшего мужа слетела, обнажая волевую челюсть оперативника. — Ну а если откажешь, чтож, придется брать больничный! — он демонстративно согнулся пополам и театрально, преувеличенно громко закашлялся в кулак, сипя: — Кажется, я заболеваю. У Гали во взгляде потихоньку стала складываться неутешительная картина. Этот театр одного актера мог означать только одно: дело настолько дрянь, что единственный способ вытащить его из-под удара — убрать с глаз долой. Она тяжело вздохнула: — Перестань паясничать. Иди сюда, больной. Она мягко развернула его к свету, положила прохладные ладони ему на щеки, всматриваясь в зрачки. Затем её взгляд соскользнул ниже, на воротник смокинга, и она отпустила его, сделав шаг назад. Взгляд упал на брошенные на столе розы. — А для кого эти цветы? — спросила она уже совсем другим, тихим голосом. Николай дернулся, как от удара током. Опустил голову. Смотреть ей в глаза сейчас было физически невозможно — стыд выжигал изнутри хуже кислоты. Галя проследила за его взглядом, затем перевела глаза на нелепый выходной костюм. — Так, — её голос стал опасно ровным. — Костюм вон выходной надел. Букет купил. Что вообще происходит, Коля? Если ты решил уволиться, то мог просто положить рапорт на стол, а не пугать Белую своим видом. Николай поднял на неё глаза. В них плескалась такая бездонная тоска, что у Галины перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто видел в последний раз. Будто его уже убили, а перед ней сейчас стоит лишь призрак. — Жизнь у меня меняется, Галь, — глухо произнес он. Каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Кажется... я женюсь.***
— Быстро сходятся только психопаты, — произнесла Галина. Она больше не сидела в кресле. Нервная энергия требовала выхода, и теперь она меряла шагами пространство кабинета за спиной Круглова, который с абсолютно прямой спиной сидел за приставным столом для совещаний и писал рапорт. — Нормальным людям нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу. Ты ее хорошо знаешь? — голос её звучал ровно, но Николай затылком чувствовал этот сканирующий взгляд. В нём не было женской обиды или ревности собственника. Только холодный аналитический расчет пополам со страхом. Галя переживала за него так же, как переживала бы перед отправкой группы на штурм наркопритона. — У меня всё под контролем, — ответил Круглов, не отрывая пера от бумаги. Почерк был четким, каллиграфическим. Рапорт ложился на лист ровными строчками. — У тебя или у неё? — язвительно бросила Галя через плечо, чем вызвала неожиданную, едва заметную улыбку Коли. Эта кривая усмешка совершенно не вписывалась в трагичность момента, выглядела чужой и пугающей. — Почему медовый месяц до регистрации? — Галя остановилась прямо за его креслом. Голос дрогнул. — Что, так не терпится?.. Она даже не смогла закончить фразу, горло перехватило спазмом. — Так сложилось, Галь! — он наконец отложил ручку и потер переносицу. — Сразу из ЗАГСа, она уезжает на гастроли. Какое сегодня число? — Третье, — сухо ответила она. — Год надеюсь не забыл? От счастья память отшибло? Как же ты всё быстро забываешь, Коля. Это просто поразительно. — Кто она? — спросила Галя, возвращаясь к своему столу. — Оленька, — ответил Круглов, чувствуя лопатками холод её взгляда. — Она поет в хоре. — Певичка? — удивление Галины прозвучало почти театрально. — Богема! Ты хоть знаешь, какие там нравы? Они же все... творческие. — Догадываюсь и предвкушаю, — невозмутимо парировал Николай, беря дорогую перьевую ручку и ставя размашистую подпись внизу листа. — Однообразие, знаешь ли, уже в печенках сидит. — Какой ты остроумный стал, — горько усмехнулась Рогозина. — Ничего, чувство юмора тебе еще пригодится, — отрезала она. Он встал и положил подписанный бланк прямо поверх раскрытого ежедневника. — Она готовить умеет? — внезапно спросила она совсем другим тоном. Не полковничьим, а каким-то женским, хозяйственным. С искренней заботой. Коля вскинул на нее изумленные глаза. — Ты тоже не умеешь, — спокойно напомнил он ей их вечный кухонный спор, — Подписывай. Галя проводила его взглядом, полным мучительного непонимания. Она пыталась поймать его глаза, но он старательно отводил лицо. Она кожей чувствовала фальшь, ледяной сквозняк лжи, гуляющий по кабинету. Но обвинить мужа во лжи полковник Рогозина не могла — доказательств не было, были только инстинкты. А они сейчас кричали об опасности, но разум отказывался верить, что Коля способен на такое предательство. Она села за свой стол, взяла в руки тяжелый лист плотной бумаги. Пробежала глазами текст. Формулировки идеальные. Юридически не подкопаешься. — Коля, — тихо позвала она, когда ручка зависла над графой подписи. — У нас два убийства, одно ограбление, подозреваемый разгуливает на свободе... Она подняла голову, пытаясь заглянуть ему в душу. Поймала его взгляд. И замерла. Там была такая глухая, звенящая пустота и боль, что слова застряли в горле. Он смотрел на неё так, будто прощался навсегда. Будто стоял на палубе тонущего корабля, зная, что шлюпок не хватит на всех. — Ты хорошо подумал? — прошептала она. Про себя, про дочь напоминать не хотелось. Если удар неизбежен, пусть хотя бы бьет только по ней. — Хорошо, — твердо ответил Коля. Его голос прозвучал как сталь. Но в этом слове слышалось другое послание, которое он пытался передать силой мысли сквозь расстояние между столами: «Не верь. Пожалуйста, родная, не верь в происходящее. Это дурной сон. Я делаю это, чтобы спасти наш мир. Я люблю тебя. Запомни это. Это самое главное». Галина опустила взгляд на рапорт. Её пальцы побелели, сжимая дорогую перьевую ручку. Она выдохнула — длинно, прерывисто, выпуская воздух вместе с надеждой. Раздался тихий скрип золотого пера о бумагу. Подпись легла рядом с его завитушкой. Резкая, злая, перечеркивающая их спокойное вчера. Коля молча взял документ со стола. Обернулся к выходу, но остановился. Вытащил из плотной обертки одну-единственную розу и поставил цветок в ту самую хрустальную вазу, одиноко стоящую посреди стола. Одинокий красный маяк среди бумаг ФЭС. Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка показался Галине выстрелом. Она долго сидела неподвижно, глядя то на одинокую розу, то на пустой стул напротив. На этот жест — нелепый, трогательный и страшный одновременно. Поставить цветок в вазу, прежде чем уйти в отпуск к другой женщине. Логика ломалась. Интуиция выла сиреной. Галина Николаевна Рогозина, женщина, раскрывшая сотни самых запутанных преступлений, смотрела на алый лепесток и впервые в жизни вообще ничего не понимала.***
Галина не находила себе места. Она металась по кабинету от стола к столу, как запертый в клетке хищник. Логика оперативника кричала о том, что всё складывается слишком гладко: внезапная любовь, спешный брак, гастроли... Но сердце полковника Рогозиной отказывалось принимать эту версию. Она верила Круглову. Не потому что он был идеальным мужем, а потому что знала его. Николай физически не умел смотреть так, как смотрел сегодня утром — глазами мертвеца, если бы у него за душой была интрижка с хористкой. В этом взгляде было нечто большее, чем отчаяние человека, который добровольно идет под гильотину и просит палача затянуть потуже ремень. «Тут что-то не так», — пульсировало в висках. — Я разберусь сама, — прошептала она вслух пустой комнате. К вечеру полковник Рогозина превратилась в совершенно другого человека. Вместо строгого костюма — вечернее платье синего цвета, которое Коля видел всего дважды. Волосы, обычно собранные в тугой узел или хвост для удобства стрельбы, теперь падали на плечи тяжелыми каштановыми локонами. Легкий макияж делал её лицо незнакомым и опасным. Если муж решил поиграть в шпионов — пусть играет против профессионала. Николай сидел в ресторане на втором этаже. Галя заняла позицию за барной стойкой в пол оборота, откуда открывался идеальный вид на их столик. Мариинская выглядела ослепительно. Кремовое платье, счастливая улыбка, рука Николая, накрывающая её ладонь. Картина идеальной помолвки. Любая другая поверила бы в этот театр безоговорочно. Но Галина смотрела не на лица. Она смотрела на микромоторику. Вот Мариинская тянется через стол поправить салфетку. Движение плавное, театральное. Вот Николай наклоняется, чтобы чокнуться бокалами. Его плечо напряжено так, словно он ждет удара ножом в спину. Он смеется над шутками невесты, но мышцы челюсти ходят ходуном. Это была игра. Хорошая, профессиональная игра человека, который ненавидит свою невесту, но вынужден играть влюбленного только ради чего весь этот театр. Или чего-то похуже. Внезапно Мариинская посмотрела в сторону барной стойки — казалось, точно в глаза Галине. Полковник инстинктивно повернула голову. Когда она снова повернула голову в их сторону, произошло непредвиденное. Коля поднял голову. Возможно, сработало чутье опера, возможно — почувствовал взгляд жены. Их взгляды встретились. Он поперхнулся шампанским. Натужно закашлялся. Лицо побагровело. Оленька испуганно вскочила, начала хлопать его по спине. Галина невольно прижала ладонь к растрепавшимся волосам. Заметив, как силуэт жены поднимается из-за стола и направляется к выходу, Николай резко оборвал разговор с Мариинской. Бросив короткое «Я сейчас», он быстрым шагом — почти переходя на бег — бросился следом за ней. Он перехватил её в пустом коридоре, ведущем к номерам люкс. Прижал к стене всем телом, закрыв рот ладонью, прежде чем она успела вдохнуть для возмущенного крика. — Тише! — прошипел он ей прямо в макушку. Его глаза казались абсолютно черными от расширенных зрачков, лицо исказила хищная гримаса. — Ты что здесь делаешь? С ума сошла?! Здесь каждый угол прослушивается! Здесь опасно! — Пусти... — просипела она ему в ладонь, пытаясь разжать стальные пальцы, впившиеся в челюсть. — Мне дышать нечем... Николай чуть ослабил хватку, позволяя ей глотнуть воздуха, но отпускать жену не собирался — его взгляд метался по потолку, сканируя мигающие красным светом глазки камер наблюдения. — В глаза твои посмотреть хочу... — выдохнула Галя, тяжело дыша. Ей было плевать на то, что дорогое платье задралось выше колен, а шпильки предательски скользят по мрамору. Сейчас перед ней стоял не муж, а оперативник, у которого сорвало чеку от выброса адреналина. Николай снова мазнул взглядом по стенам. — В полночь, — быстро зашептал он, приблизив губы так близко к её уху, что Галина почувствовала дрожь вдоль позвоночника. — На улице. За старой котельной. Там слепая зона, деревья перекрывают обзор. — А ты ночью не должен спать со своей невестушкой, майор, — съязвила она, стараясь, чтобы голос звучал язвительно, а не рвано от пережитого испуга. — Продержись до полуночи, — отрезал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть её лицо целиком. — Ради меня. Поняла? Я всё объясню. Просто верь мне и жди. Он резко оттолкнулся от неё, разрывая физический контакт так внезапно, что Галю качнуло вперед. Сделал шаг назад, возвращая лицу маску холодного, отстраненного жениха. Развернулся на каблуках и пошел обратно в ресторанную залу широким, чеканным шагом уверенного в себе мужчины. Галя осталась стоять в полумраке коридора, судорожно вцепившись пальцами в стену, чтобы не сползти на дорогой паркет. Колени подкашивались, во рту пересохло. Место на шее, куда уткнулись его губы, горело фантомным огнем. Но вместо ожидаемой боли или обиды внутри поднималась горячая, звенящая волна ликования. Дикое, злое торжество охотника, чья интуиция подтвердилась выстрелом в яблочко. Она оказалась права. Её Колька физически не способен на такую низость. Этот фарс подтверждал худшие опасения о смертельной опасности, но одновременно спасал её душу от разрушения ревностью. Она глубоко вдохнула, поправила платье одеревеневшими пальцами, пригладила волосы трясущейся рукой и пошла к лестнице. Спускаясь в свой номер, она поймала свое отражение в огромном зеркале холла. Оттуда на неё смотрела женщина-вамп: холодная, опасная, с глазами цвета грозового неба. Усмехнувшись своему отражению, Галина заблокировала электронный замок изнутри на два оборота. Подперла ручку стулом. И села ждать полуночи.***
Когда за Мариинской наконец закрылась дверь ванной комнаты, а её ровное дыхание возвестило о том, что она уснула, Николай действовал быстро. Он не позволил себе ни секунды на слабость или созерцание спящей «невесты». Натянув брюки и свитер прямо поверх футболки, он бесшумно выскользнул из номера. Прошел по пустому гулкому коридору пансионата, кивнув сонному охраннику у черного входа, и нырнул в ледяную ночь. За городом стеной валил снег. Крупные, мокрые хлопья оседали на воротнике пуховика Галины и таяли, стекая холодными ручейками за шиворот. Она стояла под старой елью на границе леса — темный силуэт, сливающийся с ночью. Увидев его, она шагнула навстречу, хрустя настом. Их встреча началась не со слов. Круглов преодолел разделявшее их расстояние в два шага, сгреб Галину в охапку так, что у неё перехватило дыхание, и впился в её губы жестким, требовательным поцелуем. Это был не поцелуй любовника, это был захват территории. Вкус снега и едва уловимый аромат чужих цветочных духов Мариинской смешивался с родным запахом кожи жены. Галина ответила ему не менее яростно. Сначала она пыталась упереться кулаками ему в грудь, но потом пальцы сами зарылись в короткие волосы на затылке, притягивая его еще ближе. Она вкладывала в этот поцелуй всё: недельную пытку подозрениями, обиду за то, что посмел сделать предложение другой женщине при живой жене, злость за эту нелепую ложь про хористку и такую всепоглощающую любовь, от которой хотелось выть волком. Зубы клацнули о зубы, боль обожгла десну, но они только теснее прижались друг к другу посреди бушующей метели. Когда воздух в легких закончился, Николай резко разорвал контакт, тяжело дыша ей в лицо. Но Галина уже занесла руку. Звук звонкой, хлесткой пощечины разлетелся в морозном воздухе, заглушив вой ветра. На щеке Николая мгновенно расцвел красный след. — Целуйся со своей невестушкой, майор! — выплюнула она ему в лицо, глаза её горели опасным огнем. — Раз уж сделал выбор! Коля даже не поморщился. Вместо ответа он перехватил её занесенную для второго удара руку, сжал запястье мертвой хваткой и дернул на себя, впечатывая спиной в ствол той самой ели. — Галя, не будь дурочкой, тебе не идет, — процедил он сквозь зубы, нависая над ней. Голос звучал низко и опасно. — Ты же всё поняла еще там, в кабинете. По розе. Я не могу тебе все рассказать, ты должна понимать... Я давал подписку о неразглашении. Здесь очень опасно. Очень. Я тебя сейчас провожу в номер, вызову такси, ты соберешь вещи и поедешь домой. Он попытался отстраниться, чтобы выпустить её, но Галина уперлась ладонью ему в ключицу, удерживая на месте. Её взгляд стал стальным. — Но пока здесь начальник я, а не ты, Круглов, — отрезала она официальным тоном полковника Рогозиной, который обычно заставлял трепетать. Николай тихо зарычал. Схватил её за вторую руку, рывком вытащил из-под ветвей ели на утоптанную тропинку, ведущую к жилым корпусам, и снова притянул к себе, лишая пространства для маневра. — Я тут в отпуске, — прошипел он ей почти в самые губы, используя свою любимую тактику подавления воли. — А ты тут по личному делу. Мы не на работе, полковник. Субординация отменяется. И решать за нас обоих буду я. Потому что я мужчина, а ты моя жена. Поняла приказ? Он встряхнул её за плечи, пресекая попытку возразить. — Я тебе всё объясню, позже, — добавил он чуть мягче, увидев отблеск боли в её глазах. — Доверься мне. Галя, пожалуйста, просто доверься.***
Пансионат встретил их гулкой, сонной тишиной пустых коридоров. Ковровая дорожка глушила шаги. Коля и Галя двигались в сторону её номера — углового люкса на втором этаже. Она уже приложила магнитный ключ к замку, когда тяжелая ладонь Николая легла поверх её руки. — Позволь, — глухо сказал он, забирая инициативу. Раздался тихий электронный писк. Круглов толкнул дверь от себя, пропуская жену внутрь, но сам остался стоять на пороге, настороженно оглядывая пустой пролет лестницы. Во всем здании внезапно, без предупреждения, с тяжелым щелчком реле погас свет. Коридор погрузился в абсолютную, непроглядную темноту, прорезаемую только бледным прямоугольником света из открытой двери номера Рогозиной. — Будь здесь, — приказал Николай, не оборачиваясь. Его голос изменился, став жестким и командным. — Никуда не выходи. Я проверю щиток. Он бесшумно выскользнул в темный коридор, прикрыв за собой дверь ровно настолько, чтобы замок не щелкнул, оставив лишь узкую щель. Галина осталась одна. Сердце колотилось где-то в горле. Тишина давила на уши. Ей казалось, что она слышит каждый удар собственного пульса. Прошло около минуты. Внезапно до неё донеслись звуки — тяжелый, рваный вдох, шарканье подошв по кафелю и странный, булькающий хрип. Звук борьбы. Галина действовала на инстинктах полковника. Не раздумывая ни секунды, она схватила со стола массивную кочергу и ринулась в темноту. Она увидела всё в доли секунды: силуэт мужа у распределительного щитка на лестничной площадке этажа и вторую фигуру, возникшую словно из ниоткуда, прямо за спиной Николая. Нападающий действовал профессионально — локтевой захват поперек горла, попытка приподнять майора над полом, чтобы перекрыть кислород окончательно. Круглов сопротивлялся молча и яростно, пытаясь дотянуться руками до лица противника или хотя бы ослабить удавку, но нападающий был крупнее и тяжелее. Ноги Николая скребли по полу. — Стоять! — взвизгнула Галина, бросаясь вперед. Она с разбегу ударила нападающего со спины, вложив в этот удар всю свою массу и ярость. Эффект неожиданности сработал. Незнакомец потерял равновесие, хватка на шее Николая ослабла. Майор рухнул на пол, судорожно втягивая воздух обожженным горлом, а нападавший на доли секунд потерял сознание. Воспользовавшись секундным замешательством, тень метнулась к черному выходу во двор и растворилась в снежной мгле, бросив на пол моток толстой капроновой веревки. Галя подбежала к мужу, упала перед ним на колени прямо на холодный пол. — Коля... Коленька... дыши, — зашептала она, пытаясь его приподнять дрожащими руками. Николай закашлялся, сгибаясь пополам. По щекам текли слезы от боли и нехватки воздуха. Он поднял на неё глаза — дикие, черные, все еще стоящие на краю смерти. — Так больше не может продолжаться, — прохрипел он, как только смог говорить. Голос звучал сломлено. — Они знают, Галь. Они везде. Если они добрались сюда... если нашли нас... тебе нельзя оставаться. Но сначала... Господи, мне нужно тебе всё рассказать. Прямо сейчас. Иначе я сойду с ума. Он тяжело оперся на её руку, поднимаясь на ноги. Галя подхватила его, принимая вес на себя, и помогла доковылять обратно до её номера. Втолкнув его внутрь, она захлопнула дверь и дважды повернула ручку механического замка. Звяк металла прозвучал в наступившей темноте как звук гильотины, навсегда отрезавшей их прошлую жизнь. В номере было темно и тихо. Галина щелкнула кнопкой ночника у кровати, залив пространство мягким янтарным светом, который не резал воспаленные глаза Николая. Она помогла ему дойти до кресла, стянула с него влажный от снега свитер и укутала плечи тяжелым шерстяным пледом. Коля сидел, сгорбившись, обхватив голову руками. Его широкие плечи мелко дрожали — отходняк после удушья смешивался с колоссальным нервным напряжением последних дней. Галя села на подлокотник его кресла. Молчание затягивалось, становясь густым и осязаемым. — Говори, — просто сказала она, положив ладонь ему на затылок и перебирая короткие волосы. — С самого начала. Кто такая эта Оленька? И когда начался этот театр? Николай поднял на неё лицо. В полумраке синие тени залегли в складках у рта, делая его старше. Взгляд был абсолютно трезвым и мертвым. — Её зовут Мариинская, — глухо начал он. — Ольга. Она была правой рукой Левашова в секте, его доверенным лицом, отвечала за все финансовые вопросы. Он рассказал ей детали старого дела. На меня вышли люди из ФСБ и в категорической форме предложили стать подсадной уткой для Мариинской. Моя главная задача была – подобраться к ней как можно ближе, дамочка отличается стабильным вкусом на мужчин, и я отношусь к этому типажу. Галина напряглась, её рука на его шее замерла. — Какой ультиматум они выставили? — голос прозвучал глухо. Коля горько усмехнулся, глядя жене прямо в глаза: — Или я нахожу общий язык с Мариинской и узнаю, где Левашов прячет ампулы... либо они выходят на тебя. Отправляют к Левашову под видом симпатичной медсестры прямиком в палату к психопату. Как ты понимаешь, выбор тут очевиден. Да и был ли он вообще... Они сразу дали понять, что знают всё: про наш брак, про Гелю. Мне не оставалось ничего другого, кроме как попросить Руслана увезти Гелю за границу. Он вопросов не задавал — ему хватило аббревиатуры ведомства. Самая первая встреча с Мариинской произошла в день, когда мы отправили Гелю с Султановым. Я предполагал, что у ФСБ не все под контролем, как они уверяли, и решил обезопасить хотя бы дочь. Десять миллионов жизней, Галь. А она... она скорей всего знает обо всех планах Левашова. Николай посмотрел ей прямо в глаза. В них плескалась такая боль, что Галине захотелось зажмуриться. — Сегодня утром куратор передал приказ. Чтобы подобраться к нему вплотную, Мариинская должна быть счастлива. Абсолютно и безоговорочно. Психопат следит за ней. Он должен видеть идеальную картину: жених делает предложение, невеста плачет от счастья. Никаких сомнений. Иначе контакт потерян. Город мы потеряем. — Поэтому цветы... смокинг... рапорт... — прошептала Галя. Картина складывалась воедино, каждая деталь вставала на свое место с оглушительным грохотом пазла. — Да, — кивнул Коля. — Рапорт на отпуск — чтобы убрать тебя из зоны риска официально. Цветы и кольцо — для Левашова. Мне пришлось сделать ей предложение сегодня вечером. ФСБ подчистили базы данных, временно убрав информацию о нашем браке, мало ли кто будет проверять. Галина резко отстранилась, соскакивая с подлокотника. Она сделала шаг назад, скрестив руки на груди. Мягкий свет ночника вдруг стал холодным и безжалостным, освещая пропасть между ними. — Стой, — голос её прозвучал хрипло, почти шепотом. — Подожди. Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде Николай увидел то, чего боялся больше смерти — настоящую женскую боль своей любимой жены. — Ты спал с ней? — выдохнула она. Вопрос повис в тишине комнаты тяжелее свинца. У Николая перехватило дыхание. Ледяной ужас сковал позвоночник. Он вскочил с кресла так резко, что тяжелый плед соскользнул на пол. Сделал шаг к ней, но она отступила еще дальше, упершись спиной в стену. — Нет, — прохрипел он, качая головой. Его трясло уже не от холода, а от чистого отчаяния. — Господи, Галь, нет. Никогда. Я сказал ей, что воспитан иначе, что только после свадьбы. Я целовал её только потому, что этого требовал приказ. Держал её за руку, потому что этого требовал протокол. Там даже намека не было.... Каждый раз, когда приходилось играть роль влюбленного кобеля, меня выворачивало наизнанку. Я живу тобой. Только тобой. Неужели ты действительно считаешь, что я способен лечь в постель с другой женщиной, пока моя жена ждет меня дома? Он стоял перед ней — огромный, жалкий, промокший, со следом веревки на шее и красным пятном чужой вороте футболки. Но в глазах стояла такая абсолютная, звериная преданность, что стена отчуждения рухнула. Галина медленно закрыла лицо руками, пряча рваный вздох облегчения. Плечи её затряслись, но это были не рыдания, а выходящее напряжение. — Дурак, — снова повторила она, опуская руки. На губах сквозь слезы проступила слабая улыбка. — Какой же ты невыносимый дурак. Убила бы тебя за эти нервы, честное слово. Она шагнула вперед и взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя. — Хорошо, — прошептала она, касаясь губами его поседевшего виска. — Невеста пусть радуется своему колечку. Но учти, майор, спать ты будешь здесь. Потому что если Левашов решит повторить нападение, я твоей смерти не переживу. А завтра... завтра мы будем ловить твоего психопата. Вместе. Николай издал звук, средний между рычанием и счастливым стоном, притянул её к себе и зарылся лицом в изгиб шеи, крепко-крепко прижимая к себе. Впервые за эту бесконечную неделю он чувствовал твердую землю под ногами. — Люблю тебя, товарищ полковник. — Знаю, — глухо ответила она, закрывая глаза. — Иначе прибила бы еще в кабинете. Они стояли так, посреди полумрака, сплетясь в одно целое, пока дрожь Николая не начала стихать, сменяясь тяжелым, изможденным теплом. Галина чувствовала, как бешено колотится его сердце под её ладонью, прижатой к его груди. — Тише, — прошептала она ему в ключицу, поглаживая широкую спину через тонкую ткань футболки. — Дыши. Медленно. Ты дома. Николай лишь крепче сжал объятия, словно боялся, что если отпустит хоть на миллиметр, она снова растворится в этом чертовом снегу или исчезнет за дверью. Он зарылся носом в изгиб её шеи, вдыхая родной запах шампуня и уюта, пытаясь смыть с рецепторов фантомный аромат цветочных духов Мариинской. — Я чуть с ума не сошел сегодня, когда ты вошла в ресторан, — глухо признался он куда-то ей в плечо. Голос звучал надтреснуто. — Увидел тебя... такую красивую... И понял, что всё кончено. Что я проиграл. Думал, сейчас подойдешь и просто выстрелишь нам обоим в головы. Или швырнешь кольцо мне в лицо прямо там. Галина тихо фыркнула, не разжимая рук: — Кольцо жалко было бы. Оно дорогое. Бюджет ФЭС такого удара по статье «представительские расходы» не выдержал бы. Коля наконец отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Провел большим пальцем по влажной дорожке на её щеке, стирая слезу. — Галь... Прости меня. За всё. За ложь. За то, что заставил тебя думать... Она перехватила его руку и прижалась губами к костяшкам пальцев. — Замолчи, майор. Если еще раз скажешь «прости», я действительно прибью тебя табуреткой. Мы оба знали, во что ввязываемся, когда надевали погоны. Просто обычно мы рискуем собой, а не друг другом. Это... это гораздо страшнее. Она оглядела его помятый вид: след красной помады на шее, темные круги под глазами. — Так, — голос полковника Рогозиной вернулся мгновенно, приобретая привычные командные нотки. — Хватит лирики. Операция продолжается. — Раз уж тебе пришлось сделать этой барышне предложение, играть придется до конца. Чтобы завтра в пансионате твоя игра выглядела убедительно, тебе нужно поспать. От тебя пахнет улицей, снегом и чужим парфюмом. Меня сейчас стошнит. Коля попытался возразить, перехватив её руку: — Мне нужно вернуться к ней хотя бы за час до ее пробуждения, иначе нарушка заподозрит неладное. Она должна проснуться и увидеть, что жених спит на соседней подушке, свернувшись калачиком от тоски. Галина остановила его одним взглядом. Тем самым, которым останавливала зарвавшихся экспертов-криминалистов перед допросом. — У нас есть время до утра. За это время никто в пансионате не поднимет тревогу. А твоя невеста... пусть привыкает. Жены офицеров умеют ждать. Иногда годами. Несколько часов ожидания помолвленной барышни её не убьют. Зато мой муж выйдет отсюда человеком, а не ходячим мертвецом. Она мягко подтолкнула его в сторону ванной комнаты, достала чистую футболку и спортивные штаны мужа, которые всегда возила с собой «на всякий случай». — Марш в душ, — приказала она, бросая одежду на кровать. — Вода горячая. Зубную щетку найдешь в моей косметичке. От тебя пахнет духами этой актрисы, меня стошнит. Потом идешь сюда. И учти, Круглов, — она обернулась, уперев руки в бока, подражая своей строгой начальственной манере, — спать будешь без глупостей. Мне нужен мой заместитель отдохнувшим и злым, а не удовлетворенным. Нам завтра Левашова брать. Иначе твой рапорт об отпуске станет последним документом, который ты подписал в звании выше лейтенанта. Николай смотрел на неё несколько секунд, и уголки его губ медленно поползли вверх, превращаясь в ту самую мальчишескую улыбку, которую Галя полюбила много лет назад. Страх отступил окончательно. Перед ним была его женщина — язвительная, несгибаемая, родная. — Есть, товарищ полковник, — гаркнул он, шутливо вскинув руку к виску, развернулся через левое плечо и скрылся в ванной комнате. Из-за двери тут же раздался шум воды. Галина села на край кровати, закрыла глаза и только сейчас позволила себе глубоко, судорожно выдохнуть. Ноги подкосились от пережитого адреналинового отката. Она сидела вслушиваясь в звук льющейся воды, считая секунды, просто чтобы убедиться, что он все еще здесь, за тонкой перегородкой, живой и настоящий. Впервые за эту бесконечную неделю она почувствовала, что они справятся. Потому что против всего мира у них есть главное оружие — они сами и их любовь. Галя посмотрела на брошенный на кресло мокрый свитер мужа. Поднялась, подошла к столу и взяла свой телефон. Разблокировала экран. Открыла мессенджер. Создала новый чат. Единственный контакт. «Майский. Ты мне сегодня нужен в пансионате «Сказка». Встречаемся в 6.00 у запасного выхода». Отправив сообщение, Галина заблокировала телефон и положила его экраном вниз. Встала, плотно задернула тяжелые шторы, отсекая снежную ночь. Из ванной доносился шум воды и тихое, едва слышное шипение сквозь зубы — Николай пытался смыть с себя не только снег, но и липкий страх последних дней. У Гали промелькнула мысль, что надо ему помочь успокоиться и прийти в себя. Ему она запретила, но себе то запретить сложнее.***
Галя подошла к двери ванной и прислонилась к ней лбом, слушая шум воды. Сквозь него пробивалось то самое тихое шипение сквозь стиснутые зубы — звук, который она знала лучше любого другого. Она оттолкнулась от косяка и начала раздеваться. Медленно, методично, словно готовясь к выходу на сцену. Сняла свитер, футболку, джинсы, аккуратно повесила их на спинку стула. Расстегнула лифчик, переступила через трусики. В полумраке комнаты её кожа казалась бледной, но в движениях не было ни капли стеснения — только хищная грация женщины, которая идет забирать свое. Николай стоял под струями с закрытыми глазами, пытаясь выжечь из памяти липкие прикосновения Мариинской и запах её сладких духов. — Коля, — позвала она тихо, но так, чтобы он услышал сквозь плеск воды. Щелкнула задвижка. Дверь приоткрылась, выпуская облако густого пара. На пороге возник Николай — с мокрыми волосами, стекающими по груди каплями воды. Он замер, увидев её. Его взгляд мгновенно изменился: из затравленного волчьего он стал темным, тяжелым, плавящимся. — Я же сказала — «без глупостей», майор, а не «без контакта» — тихо произнесла Галина, делая шаг к нему. Её голос был низким, вибрирующим, совершенно лишенным командирских ноток. Теперь это была женщина, заявляющая права на своего мужчину. Она не стала больше ничего говорить. Просто поднялась на цыпочки и накрыла его рот своим. Это был не нежный поцелуй утешения. Это был жест собственности, отчаянное клеймение. Она кусала его губы, пила его дыхание, языком стирая вкус чужой женщины, доказывая права владения. Её пальцы зарылись в его мокрые волосы на затылке, заставляя наклониться ниже. Вода всё еще шумела, заполняя тесное пространство ванной горячим паром. Галя толкнула его обратно под струи. Вода ударила по их телам, смывая остатки дневной грязи, чужих духов и липкого страха смерти. Здесь не было места для нежности. Здесь была первобытная потребность доказать друг другу, что они живы. Что кошмар закончился. Его руки впились в её бедра с такой силой, что завтра наверняка останутся синяки, но сейчас эта боль была лучшим доказательством реальности. Она отвечала ему с той же яростью, кусая губы, царапая плечи, вырывая из него глухие, животные звуки, которые он позволял себе делать только наедине с ней. Это был не секс. Они выжигали огнем воспоминание о руках Левашова, запах Мариинской и ледяные пальцы ФСБ на своих шеях. Он прижимал её к холодной плитке так, словно пытался впечатать в себя навсегда, шепча ей в шею одно и то же слово, как молитву: — Моя... Только моя... Когда всё закончилось, они долго стояли под остывающими струями, тяжело дыша, сплетаясь конечностями и боясь размыкать объятия. Вода давно стала едва теплой, но им было жарко. Наконец Коля нашел в себе силы дотянуться до крана. Шум стих. В наступившей тишине слышно было только их синхронное, постепенно успокаивающееся дыхание. — Вот теперь... ты действительно чистый, — прошептала Галина ему в ключицу, чувствуя, как бешено колотится его сердце, постепенно замедляя ритм. Коля лишь крепче прижал её к себе, словно боясь, что если разожмет руки, этот момент исчезнет, и он снова окажется один на один со своим страхом. — Иди в кровать, — прошептал он, целуя её висок. — Я сейчас. Пять минут. Галина кивнула, вытираясь полотенцем и натягивая брошенную на полу футболку, которая пахла домом. Она вернулась в спальню, залезла под одеяло и свернулась клубком, обнимая подушку. Сонливость, давившая час назад, испарилась, сменившись звенящей легкостью и абсолютным спокойствием. Страх ушел окончательно, оставив после себя приятную усталость в мышцах. Через пару минут Коля вышел из ванной. Вытирая волосы полотенцем, он остановился на пороге спальни, глядя на неё. Затем отбросил полотенце и скользнул под одеяло. Не говоря ни слова, он притянул её к себе, укладывая спиной к своей груди. Обхватил руками, создавая живой кокон, положил тяжелую ладонь ей на живот, защищая даже во сне. — Люблю тебя, полковник, — выдохнул он ей в макушку, уже проваливаясь в тяжелый, глубокий сон без сновидений. — Люблю тебя, майор, — улыбнулась Галина в темноту, закрывая глаза. За окном выл ноябрьский ветер, где-то далеко ехали машины, а мир балансировал на грани катастрофы. Но здесь, в этой кровати, время остановилось. Здесь были только они двое. И этого было достаточно, чтобы пережить любую войну.***
Утро началось не со звона будильника, а с ощущения тяжести и тепла. Галина проснулась первой от того, что затекла шея — она спала практически сидя, опираясь спиной на грудь Николая, который во сне превратился в монолитную каменную стену. Его дыхание было глубоким и ровным, но рука, лежавшая у неё на талии под футболкой, была тяжелой и горячей. За окном едва брезжил серый ноябрьский рассвет. Часы показывали 5:15. Галя попыталась аккуратно высвободиться, чтобы встать и заварить кофе, но Николай даже во сне среагировал быстрее хищника. Как только опора исчезла, его руки сомкнулись стальным кольцом, притягивая её обратно. Он что-то неразборчиво промычал ей в шею, зарываясь носом между лопаток. — Коля... вставай, — прошептала она, пытаясь расцепить замок его рук. — Твоя Оленька ждет. Не хочу, чтобы твой спектакль провалился из-за недосыпа. Николай глухо застонал протестующе, мотнув головой, и лишь глубже втянул её в кокон своих рук, перекатываясь на бок и подминая её под себя. Холодный воздух комнаты коснулся Галины, когда одеяло сползло вниз. — Еще пять минут, — пробормотал он хриплым со сна голосом, находя губами чувствительную точку за ухом. Его губы начали медленную, тягучую дорожку поцелуев вдоль линии челюсти, спускаясь к шее. Галя почувствовала, как остатки сонливости улетучиваются, сменяясь знакомым жаром внизу живота. Это было чистое безумие — после вчерашнего ада, после ФСБ, перед лицом смертельной опасности заниматься любовью, пока их враг пьет утренний чай где-то рядом. Но именно эта опасность делала момент пронзительно острым. — Майор Круглов, это приказ, — выдохнула она, запуская пальцы в его спутанные волосы. — У вас подъем через тридцать секунд. Вам нужно быть в номере своей невесты в шесть. — Есть, товарищ полковник, — усмехнулся он ей в ключицу, но вместо того чтобы отстраниться, двинулся ниже, целуя выступающую косточку ключицы. Одной рукой он удерживал её бедра, не давая отстраниться, второй скользнул по животу вверх, накрывая ладонью тяжелую, всё еще немного чувствительную после родов грудь поверх тонкой ткани футболки. Большой палец начал выводить медленные круги, заставляя Галину выгнуться навстречу ему с тихим вздохом. — Мариинская подождет, — прорычал он, наконец отрываясь от неё и нависая сверху. В полумраке спальни его глаза казались совсем черными, зрачки затопили радужку. — Я сделал Мариинской, вчера предложение. На сегодня лимит исчерпан. Сейчас очередь моей жены. Он наклонился, заглушая любые возможные возражения глубоким, властным поцелуем. Это больше не было отчаянной страстью прошлой ночи. Это было медленное утверждение прав собственности. Утреннее, ленивое, почти жестокое в своей неспешности владение. Галя отвечала ему, притягивая ближе. Её ноги сами раздвинулись, принимая его вес. — Чертовски трудно работать, когда ты... такая красивая лежишь, — прошептал он, прерываясь лишь для того, чтобы проложить дорожку горячих поцелуев от её ключицы к ямочке между ключицами. — Я буду смотреть на Мариинскую и думать только о том, как вернусь сюда и сниму с тебя твое платье зубами. Он дернул ворот её футболки вниз, обнажая плечо, и прижался горячим ртом к коже, оставляя след. Галина запустила пальцы в его влажные после душа волосы, выгибаясь под ним. Страх никуда не ушел — он трансформировался, превратившись в отчаянную жажду жизни. Если сегодня один из них может не вернуться, они должны были забрать друг у друга максимум здесь и сейчас. Их движения стали резкими, торопливыми, лишенными всякой грации — просто первобытная потребность почувствовать живое тепло другого человека, убедиться, что они оба дышат. Николай входил в неё, гася панику физической болью и удовольствием. Галя кусала его плечо, заглушая рвущиеся наружу стоны, чувствуя, как внутри натягивается оголенный нерв. Разрядка сотрясла их обоих почти одновременно, выбив остатки воздуха из легких. На секунду мир сузился до этого гостиничного номера, их сплетенных тел и бешеного стука двух сердец. Тяжело дыша, Николай рухнул рядом, увлекая её за собой так, чтобы она оказалась наполовину лежащей на нем. Они лежали, глядя в потолок, слушая, как выравнивается дыхание. — Чертовское неподчинение приказу старшего по званию, майор, — фыркнула Галя, проводя пальцем по влажной дорожке на его груди. — Никак нет, — отозвался он, целуя кончики её пальцев. — Выполнение боевой задачи повышенной важности. Мотивация личного состава. Он посмотрел на часы и резко сел. Иллюзия покоя разбилась о реальность. — Черт. Время. Он вскочил, быстро натягивая джинсы и чистую футболку, которую она приготовила вечером. Движения снова стали четкими, собранными — маска вернулась на лицо. Бойца ФЭС. Галя наблюдала за ним с кровати, завернувшись в одеяло. Когда он уже стоял у двери, полностью одетый, готовый идти на собственную казнь, она окликнула: — Коля. Он обернулся. Она протянула ему руку. Николай подошел, опустился на одно колено прямо на ковер и припал губами к её пальцам — жест средневекового рыцаря, абсолютно нелепый и невероятно трогательный в этой дешевой обстановке отеля. — Вернись ко мне, — тихо сказала она. — Просто вернись. Вместо ответа он поднялся, притянул её к себе для глубокого, горького поцелуя, впитывающего вкус слез, которых ни один из них не позволил себе пролить, и вышел за дверь.
