Звериная тропа

Посёлок встретил Антона тишиной. Не той тишиной, когда просто нет звуков, — а той, когда их должны были быть, но кто-то выключил. Ни собачьего лая, ни голосов с улицы, ни далёкого гула машин. Только снег скрипел под ногами, и этот скрип казался слишком громким, слишком наглым, будто он нарушал какой-то неписаный закон. Антон стоял у калитки и смотрел на дом. Бабушкин дом. Мамин дом. Теперь их. Он не помнил, чтобы здесь было так серо. В детстве, когда они приезжали на лето, двор казался зелёным, забор — белым, а небо — синим до рези в глазах. Сейчас всё смешалось в одну глухую, выцветшую акварель. Деревья голые, земля мёрзлая, облака низкие, будто потолок в чужой квартире. — Ну чего встал? — Борис Петров хлопнул дверцей машины, и звук разнёсся по улице, как выстрел. — Заноси вещи. Антон кивнул. Он всегда кивал, когда отец говорил резко. Легче было кивнуть, чем объяснять, что он просто смотрит. Что он всегда смотрит, когда попадает в новое место, — запоминает, раскладывает по полочкам, привыкает. Это помогало не бояться. Ну, почти помогало. Он взял рюкзак и пошёл к крыльцу. Оля уже была внутри — слышно было, как она звенит голосом в прихожей, что-то спрашивает у мамы, трогает стены, разглядывает. Ей пять, ей всё интересно. Антону двенадцать, и ему уже ничего не интересно. Так казалось, по крайней мере, пока он не переступил порог. В доме пахло. Пахло бабушкой — старой тканью, сухими травами, чем-то тёплым и забытым. Бабушка умерла прошлой зимой, но запах остался. Врос в стены, как мох в камни. — Антош, иди сюда! Оля махала ему из комнаты, и он пошёл на голос — потому что Оля всегда звала, а он всегда шёл. Это было единственное, что осталось неизменным. Комната оказалась маленькой, с одним окном, выходящим во двор, и старым письменным столом у стены. На столе — стопка журналов, пожелтевшая настольная лампа и фотография в деревянной рамке. Антон взял её, повертел. Бабушка. Молодая. Смеётся. На фоне того же самого леса, что виднелся за окном. — Я хочу на чердак! — Оля дёргала его за рукав. — Потом, — сказал он, не оборачиваясь. — Дай посмотреть. Она надулась, но отошла. Антон поставил фотографию обратно и провёл пальцем по рамке. Под стеклом, на уголке снимка, было что-то нацарапано. Он пригляделся. «Не ходи в лес один». Кто-то из детей? Бабушка? Он не знал. Но отчего-то по спине пробежали мурашки — не от холода, хотя в доме было зябко, а от чего-то другого. От ощущения, что он уже видел этот лес. Что он уже в него заходил. Что он уже оттуда вышел. — Антон! Мамин голос разорвал мысли. Он сунул фотографию обратно и вышел в коридор. — Сходи за хлебом, — Карина Петрова протянула ему мятые купюры. — Магазин на соседней улице, не заблудишься. Возьми Олю, ей полезно воздухом подышать. — Я не хочу! — Оля вцепилась в его штанину. — Я хочу рисовать! — Оля, — мама вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Антону стало неловко, — пожалуйста. Оля замолчала. Антон взял её за руку — маленькую, тёплую, цепкую — и повёл к выходу. Он знал, что мама не злая. Она просто устала. Все они устали. От переезда, от ссор, от того, что папа не может найти работу, а бабушка умерла, а жизнь… ну, жизнь просто оказалась такой. На улице было холодно. Оля натянула капюшон и шла молча, только иногда подпрыгивала, чтобы разбить носок тонкую корку наста. Антон смотрел под ноги и думал о школе. Завтра первый день. Новый класс. Новые лица. Он ненавидел новые лица. Магазин оказался обычным — деревянным, обшарпанным, с вывеской «Продукты», у которой не горели две буквы. Внутри пахло мышами и чёрным хлебом. За прилавком сидела тётка с тяжёлым взглядом и жевала бутерброд. — Хлеб есть? — спросил Антон. — Бери. Он взял. Оля тем временем разглядывала витрину с конфетами, и он купил ей леденец на палочке, потому что не мог отказать, когда она смотрела вот так — снизу вверх, доверчиво и жадно. На обратном пути он увидел варежку. Она лежала прямо на снегу, у обочины, ярко-синяя, слишком чистая для этой серости. Как пятно чужой жизни. Антон остановился. — Антош, пошли! — Подожди. Он подошёл ближе. Варежка была детской — маленькой, вязаной, с каким-то рисунком, который стёрся от времени. Он наклонился, чтобы поднять, но Оля дёрнула его за рукав. — Там кто-то есть, — сказала она шёпотом. — Где? — В лесу. Антон поднял голову. Лес начинался сразу за магазином — тёмный, плотный, как стена. Между стволами мелькнуло что-то. Рыжее. Быстрое. — Никого там нет, — сказал он, но голос дрогнул. — Есть, — Оля сжала его пальцы до боли. — Он смотрит. Он смотрел. Антон чувствовал это — чужой взгляд на затылке, тяжёлый, неотступный. Он медленно повернулся и посмотрел в ту сторону, где мелькнуло рыжее. Ничего. Только ветки качнулись, осыпая снег. — Пойдём домой, — сказал он. Оля не спорила. Они пошли быстро, почти бегом, и хлеб в пакете глухо стукался о колено Антона. Он не оглядывался. Но знал — там, за спиной, кто-то стоит. Смотрит. Ждёт. У калитки он замер. Варежка. Он оставил её на снегу. Но она лежала у него в кармане. Тёплая. Мягкая. Чужая. Антон вытащил её, разглядывая при свете уличного фонаря. Синяя, вязаная, с вытертым рисунком — кажется, заяц. Или собака. Он не понял. — Ты взял! — Оля округлила глаза. — Ты же не брал! — Я не брал, — сказал он тихо. — Она сама… Он не договорил. Потому что варежка в его руке пахла. Пахла кровью и чем-то сладким — как переспелые яблоки, упавшие на землю и начавшие гнить. Он сунул её обратно в карман и вошёл в дом. Завтра школа. Завтра новые лица. Завтра он вернёт варежку хозяину. Если, конечно, хозяин ещё жив. Ночью Антону приснился лес. Он стоял на поляне, и снег под ногами был красным. Кто-то играл на флейте — тонко, протяжно, и звук проходил сквозь него, как вода сквозь решето. Из-за деревьев вышли они — маленькие, в масках. Заяц. Лиса. Волк. Они смотрели на него, и у них не было глаз. Только пустые прорези, из которых тянуло холодом. — Ты наш, — сказал кто-то. — Ты всегда был наш. Антон хотел закричать, но не смог. Потому что у него во рту была синяя вязанная варежка. Он проснулся в поту, и Оля спала рядом на раскладушке, свернувшись калачиком. За окном выл ветер, и в этом вое ему слышалась флейта. Антон закрыл глаза и не спал до утра. Утром он пошёл в школу и встретил Рому. Первый урок начался с того, что классный руководитель, невысокая женщина с усталым лицом, представила его как «новенького из города». Антон стоял у доски и смотрел на два десятка лиц — любопытных, равнодушных, насмешливых. — Садись, — махнула рукой учительница. — Вон там, у окна. Он пошёл, чувствуя на себе взгляды. Особенно один — тяжёлый, наглый, с задней парты. — Петров, да? — спросил кто-то, когда он проходил мимо. — А я Пятифан. Рома. Антон обернулся. Парень был выше него, шире в плечах, с коротким ёжиком тёмных волос и улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. Рядом сидел другой — худой, бледный, с вечно опущенными глазами. Бяша. Антон узнал его по описанию, хотя никто не описывал. — Чего смотришь? — Рома усмехнулся. — Сел давай, не загораживай. Антон сел. Сзади зашептались. Он не разбирал слов, но чувствовал — про него. Всегда про него. Новенький, городской, маменькин сынок. Он сжал зубы и уставился в доску. На перемене к нему подошла девочка. Странная — худая, с длинными тёмными волосами и большими глазами, в которых плескалась какая-то нездешняя серьёзность. На руке — скрипичный футляр. — Ты Антон? — спросила она. — Я Полина. Ты на моём месте сидишь. Но я не против, если хочешь. Он моргнул. — Спасибо. Она кивнула и села рядом — на соседнюю парту, хотя места были свободны везде. Антон заметил, как Рома бросил на них короткий взгляд. Недовольный. Колючий. — Ты вчера варежку нашёл? — спросила Полина тихо, почти шёпотом. Антон вздрогнул. — Откуда ты… — Я видела. Я живу напротив магазина. Она помолчала, глядя на него своими тёмными глазами, и добавила: — Не носи её с собой. И не отдавай никому. Просто… выброси. — Почему? Полина посмотрела в окно. Там, за стеклом, начинался лес — такой же тёмный, такой же плотный, как вчера. Между стволами мелькнула рыжая тень. — Потому что она не твоя, — сказала она. — И она вернётся к тому, кому принадлежит. Всегда возвращается. Антон хотел спросить ещё, но в класс зашёл Рома и хлопнул его по плечу так, что зубы клацнули. — Полин, отойди, — сказал он, не глядя на неё. — Мне с новеньким поговорить надо. Она не двинулась. — Рома, не надо. — Я сказал — отойди. Она поднялась. Медленно. Спокойно. Но в глазах у неё было что-то такое, от чего Антону стало не по себе. Не страх. Предупреждение. — Он не твой, — сказала она тихо. — Запомни. И вышла из класса. Рома проводил её взглядом, потом повернулся к Антону. Улыбка исчезла. — Ты с ней не дружи, понял? — сказал он. — Она странная. И весь класс так говорит. — А ты? — спросил Антон. — Ты что говоришь? Рома замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — удивление, растерянность, даже, кажется, интерес. Он усмехнулся и хлопнул Антона по плечу ещё раз, уже легче. — А я говорю — ты забавный, — сказал он. — Пойдём, покажу, где тут курят. Они вышли в туалет, и Рома достал из кармана мятую пачку «Примы». Антон покачал головой. — Я не курю. — А я и не предлагаю, — Рома затянулся и выпустил дым в потолок. — Я хотел спросить. Ты вчера в лесу был? — Нет. — А варежку нашёл? Антон молчал. — Нашёл, — Рома кивнул, будто и не ждал ответа. — Я знаю. Полина видела. И я видел. Ты её взял, да? — Она оказалась у меня в кармане. Я не… — Не важно, — Рома перебил. — Важно, что она у тебя. Теперь ты с ней связан. Он докурил, затушил окурок о стену и бросил в унитаз. — Не отдавай её никому, — сказал он, и голос его стал жёстче, взрослее, чем пять секунд назад. — Ни Полине. Ни Кате. Ни Бяше. Особенно Бяше. И ни в коем случае не носи в лес. — Почему? Рома подошёл ближе. Совсем близко. Антон почувствовал запах табака и чего-то ещё — острого, горького, как полынь. — Потому что в лесу живут те, кто её ищет, — сказал он. — И они не люди. Антон смотрел в его глаза — светлые, почти белые, и в них не было насмешки. Только холод. И страх. Настоящий, липкий страх, который Рома пытался спрятать за наглой улыбкой, но у него не получалось. — Откуда ты знаешь? — спросил Антон. Рома улыбнулся. По-настоящему, впервые за весь разговор. — Потому что я тоже её нашёл, — сказал он. — Три года назад. Он вышел, оставив Антона одного в прокуренном туалете. За окном — за мутным, грязным стеклом — темнел лес. И в этом лесу кто-то ждал. Антон достал из кармана варежку и посмотрел на неё. В ней всё ещё пахло кровью и сладкими яблоками. Он сунул её обратно и пошёл на урок.