Звериная тропа

Он вернулся в класс за минуту до звонка. Пахло мелом, сырыми тетрадями и той особенной школьной затхлостью, которая въедается в портфели навсегда. Антон сел за парту — теперь уже официально его, Полина пересела на соседний ряд — и выдохнул. Сердце стучало где-то в горле. На задней парте, у самого окна, расположилась компания. Рома — в чёрной толстовке с капюшоном, заляпанной на рукаве чем-то тёмным, и джинсах, вытертых на коленях до белизны, — сидел, откинувшись на стуле, и лениво перелистывал тетрадь. Рядом с ним Бяша: старая кожаная куртка, из которой он явно вырос, драные треники, под глазами синяки, будто он неделю не спал. Оба выглядели так, будто школа была для них случайной остановкой, а не местом, где надо сидеть ровно. Семён — высокий, костлявый, с вечно взлохмаченными русыми волосами — сидел чуть в стороне и что-то чертил в тетради. Учительница — Лидия Павловна, как позже выяснил Антон, — бросила на них тяжёлый взгляд, но ничего не сказала. Только вздохнула и начала урок. Антон сидел и смотрел в тетрадь, но ничего не писал. Мысли цеплялись за варежку, за слова Ромы, за тень между деревьями. Он снова почувствовал её запах — сладкий и металлический, — хотя она лежала в рюкзаке, завернутая в носовой платок. Будто сквозь ткань просачивалась. — Петров, к доске! Он встал, чувствуя, как затылок горит от взглядов. Рома усмехнулся — явно слышал, что Антон ничего не понял на прошлом уроке. Антон подошёл к доске, взял мел и замер. Задача по физике — простейшая, но цифры плыли перед глазами. — Ну же, — учительница постучала указкой по столу. — Он не знает, — сказал кто-то сзади. Катя. Сидела через ряд, поправляла длинные каштановые волосы и смотрела с лёгкой насмешкой. Красивая — в школьной форме, но юбка выше колена, пиджак расстёгнут, на шее тонкая цепочка. — Не знает, Лидия Павловна. Он же вчера приехал. — Я знаю, Катя, — отрезала та. — Но это не повод. Антон заставил себя сосредоточиться, кое-как нацарапал формулу, и учительница отпустила его с двойкой. Он сел на место, чувствуя, как по спине стекает липкий пот. Рубашка прилипла к лопаткам — белая, хлопковая, с тёмными пятнами под мышками. Он ненавидел это ощущение: влажность, липкость, когда кожа чешется, а одежда не дышит. — Не парься, — шепнула Полина с соседнего ряда. От неё пахло чем-то цветочным — лавандой, наверное, или ромашкой. — Она всех гоняет. Он кивнул, не оборачиваясь. На большой перемене он вышел в коридор. Народу — галдёж, толкотня, кто-то носится с бутербродами, старшеклассники курят у выхода. Антон прижался к стене, сунул руки в карманы форменных брюк — тёмно-синих, немного великоватых. И тут он увидел её. Девочка сидела на корточках у входа, прямо на снегу, в растёгнутом пуховике и смешной вязаной шапке с помпоном. Перед ней — маленькая лохматая собачонка, беспородная, грязно-белая, с одним стоячим ухом и вторым висячим. Дворняга тыкалась носом в её ладонь, вынюхивая что-то. — Жулька, фу! — девочка отняла руку, но собака не обиделась, только вильнула хвостом и ткнулась снова. Антон замер. Жулька. Он уже слышал это имя. Откуда? Он попытался вспомнить — и не смог. Просто слово, которое отозвалось где-то внутри, будто он знал его всегда. Девочка подняла голову и посмотрела на него. Рыжие волосы, выбивающиеся из-под шапки, острый подбородок, большие глаза — цвета тёмного мёда. Она улыбнулась — остро, хитро, как будто знала что-то, чего не знал он. В руке у неё был кусок хлеба, который она отщипывала и бросала собаке. — Что смотришь? — спросила она. Голос звонкий, чуть насмешливый. — Жульку не видел? — Видел, — сказал Антон. — А ты кто? — Алиса. Она произнесла это просто, будто имя не требовало объяснений. Встала, отряхнула колени. Собака — Жулька — тут же вскочила и завертелась у ног, виляя хвостом. — Ты новенький, да? — Алиса шагнула к нему, и он почувствовал странный запах — лесной, сырой, как от мокрой коры и прошлогодней листвы. — Из города. Я знаю. — Откуда? — В посёлке все всех знают, — она пожала плечами. — Особенно таких, как ты. — Таких? Она наклонила голову, разглядывая его с головы до ног. Взгляд скользнул по лицу, остановился на глазах, потом опустился к карману, где лежала варежка. Алиса улыбнулась шире. — Слышала, ты кое-что нашёл, — сказала она тихо. — Не бойся. Она тебя не тронет, если ты сам не позовёшь. Только не отдавай её тем, кто просит. Особенно… — она запнулась, — особенно тем, кто кажется знакомым. Жулька тявкнула — коротко, отрывисто, и Алиса посмотрела в сторону леса. Там, за деревьями, темнело что-то. Антон прищурился — и увидел. На опушке стояла фигура. Высокая, худая, в тёмном плаще. Лица не разглядеть — только два жёлтых глаза, светящихся в сумерках. — Кто это? — выдохнул он. — Не смотри, — Алиса коснулась его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Это Сова. Она ждёт, когда ты ошибёшься. Он перевёл взгляд на неё. Алиса смотрела серьёзно, и впервые в её глазах не было улыбки — только холодная, тягучая тревога. — Она — слуга Хозяина леса, — сказала Алиса. — Как и все они. Волчик. Медвежутка. — Она кивнула в сторону школы. — Они здесь, среди нас. Но не все знают, кто они на самом деле. — Рома? — спросил Антон. Алиса усмехнулась — снова остро, с вызовом. — Рома — Волчик, — сказала она. — Только он сам ещё не понял. А Бяша… Она не договорила. Жулька заскулила и прижалась к ногам хозяйки. От леса потянуло холодом — таким резким, что у Антона перехватило дыхание. Сова на опушке исчезла. Только ветки качнулись, осыпая снег. — Иди в класс, — сказала Алиса. — И не ходи сегодня домой через лес. Даже если покажется, что так короче. Она развернулась и пошла прочь, Жулька за ней — маленькая, лохматая, верная. У крыльца Алиса обернулась: — Приходи завтра к магазину. Я покажу тебе кое-что. И скрылась за углом. После уроков Антон собирался медленно — специально ждал, пока класс опустеет. Он не хотел идти через лес. Не хотел видеть Сову. Не хотел думать о том, что сказала Алиса. В коридоре было пусто. Только в конце — у выхода — стоял Бяша. Он прислонился к стене, засунув руки в карманы куртки. Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на Антона в упор — не отводя взгляда, не моргая. — Ты говорил с ней, — сказал Бяша. Голос тихий, с хрипотцой. — С Алисой. — И что? — Она врёт. Бяша шагнул ближе. Антон почувствовал запах — влажной земли, сырой травы, и ещё что-то металлическое, знакомое. Варежка в кармане потеплела. — Она не человек, — продолжил Бяша. — Она — лиса. Она хочет тебя забрать в лес. Сделать своим. — А ты? Бяша дёрнулся, будто его ударили. — Я… — он запнулся, и в его глазах мелькнула боль. — Я пытаюсь тебя спасти. Отдай варежку. Я знаю, что с ней делать. — Рома сказал не отдавать, — выпалил Антон. При имени Ромы Бяша побледнел ещё сильнее. Его руки дрожали — крупная, заметная дрожь, которую он пытался скрыть, сунув их глубже в карманы. — Рома не знает, — сказал он. — Рома… он не такой, как я. Он ещё не понял. — Что не понял? Бяша посмотрел на него. Тяжело. Долго. В глазах — тоска, и отчаяние, и что-то ещё, чему Антон не мог найти названия. — Что он тоже зверь, — сказал Бяша. — Как и я. Как и все мы. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь: — Придёшь к магазину завтра — не ходи. Она тебя обманет. Все они обманывают. Лес… лес не отпускает. И вышел. Антон стоял в пустом коридоре, чувствуя, как варежка в кармане пульсирует теплом. И как за окном темнеет лес. Домой он пошёл другой дорогой — в обход, через посёлок. Снег хрустел под ногами, мороз щипал лицо. Он снял пиджак и повесил на локоть — рубашка под ним была мокрой, прилипла к спине. Он чувствовал запах собственного пота — солёный, терпкий, смешанный с запахом школьной доски и старой бумаги. Воротник натирал шею, и он провёл по ней рукой — кожа была горячей, воспалённой. Дома — пусто. Мама ушла за продуктами, Оля у бабушки. Антон скинул ботинки в прихожей и зашёл в комнату. Он стянул рубашку через голову — она противно липла к коже, оставляя влажные следы на плечах и груди. Кожа под мышками покраснела, саднила. Он провёл пальцами по рёбрам, по животу — холодный воздух щипал влажное тело. Пахло им самим: усталостью, напряжением, тем горьковатым привкусом, который остаётся после долгого дня. Натянул домашние штаны — мягкие, фланелевые, в клетку — и серую футболку с выцветшим логотипом. Босиком прошёл к окну. Лес смотрел на него. Ветки голые, чёрные, тянутся к небу, как пальцы. Где-то там, в глубине, мелькнул свет — жёлтый, тёплый. И тут же погас. Антон зажмурился. Потом открыл глаза. На подоконнике — маленькая фигурка. Он не сразу её заметил — она была почти прозрачной, сливалась с темнотой. Сова. Маленькая, размером с воробья, с огромными жёлтыми глазами. Она сидела на подоконнике и смотрела на него. Он хотел отшатнуться — но не мог. Ноги приросли к полу. Сова моргнула. Медленно. Тяжело. И пропала. На стекле остался след — тонкая царапина, будто кто-то провёл когтем. И ещё: маленькое перо, серое, с тёмным крапом. Антон поднял его — оно было тёплым. В кармане варежка пульсировала. Он вытащил её — синюю, вязаную, с вытертым рисунком. Поднёс к лицу. Запах — кровь, сладкие яблоки, и теперь ещё что-то новое. Сырая шерсть. Лесная трава. И будто бы — лёгкий, едва уловимый запах лисы. Он сунул варежку обратно в рюкзак, застегнул молнию и бросил в угол. Ноги были ледяными — он сунул их под себя, сел на кровати и закрыл глаза. Ночью ему приснился лес. Он стоял на поляне, и снег под ногами был красным. Кто-то играл на флейте — тонко, протяжно, и этот звук проходил сквозь него, как вода сквозь решето. Из-за деревьев вышли они. Первой — Алиса. Рыжая, острая, с хитрыми глазами. За ней — маленькая Жулька, которая скалилась, обнажая слишком длинные зубы. Дальше — Волчик. Высокий, с тёмной шерстью, стоящей дыбом. И Медвежутка — огромный, лохматый, с глазами-угольями. Сзади, в тени — Сова. Та самая, с подоконника. — Ты наш, — сказала Алиса. — Ты всегда был наш. — Нет, — попытался сказать Антон, но слова не шли. — Отдай варежку, — сказал Волчик голосом Ромы. — Отдай, и мы отпустим тебя. Он хотел достать её из кармана — но кармана не было. Вместо этого он понял, что держит её в руке. И она приросла к коже. Медвежутка шагнул вперёд. От него пахло мёдом и кровью. Он протянул лапу — огромную, мохнатую, с когтями. — Не отдавай, — сказал кто-то сзади. Антон обернулся. Бяша. Стоял на краю поляны, бледный, с тёмными глазами. Без куртки — в одной футболке, и на его руках, от запястий до локтей, были шрамы. Старые, белые, как следы от когтей. — Не отдавай, — повторил он. — Она — твоя. Они не имеют права. Волчик зарычал — низко, угрожающе. И бросился на Бяшу. Антон закричал. И проснулся. Он лежал в кровати, в поту, футболка прилипла к груди. Сердце колотилось. За окном — тишина, только ветер шуршит снегом. На подоконнике никого не было. Но перо — серое, с тёмным крапом — лежало на полу. Антон спустил ноги на холодный пол и пошёл к столу. Взял перо. Оно было тёплым до сих пор. Он разжал ладонь и посмотрел на неё. На внутренней стороне, на коже, проступил рисунок. Тонкий, красноватый, будто нацарапанный иглой. Маленький заяц. Или кролик. Стоящий на задних лапах. И под ним — шесть букв. «ШЕСТЬ ДА ШЕСТЬ». Антон не знал, что это значит. Но знал одно: завтра он пойдёт к магазину. И встретится с Алисой. Или не встретится. Он не знал. Он сел на кровать и уставился в темноту, чувствуя, как на ладони пульсирует рисунок — в такт сердцу, в такт чему-то, что жило в лесу. За окном выл ветер. И в этом вое ему слышалось: «Шесть да шесть».