Часть 1: Начало
19 июля 2026 г., 01:10
Примечания:
От автора:
Я сам себе: Что, если бы вместо работы над «Молодым принцем» ты бы написал более грустную и значительно менее романтичную версию с *прищуривается, глядя на незнакомое слово* С-Ю-Ж-Е-Т... сюжетом? Вместо этого?
Снова я: Лмао *выплевывает 10 тысяч слов*
Готэм был проклят.
Это был их неофициальный девиз, рожденный в месте, полном страданий и вынужденной привязанности, потому что город может без колебаний высосать твою кровь и поглотить твою душу, но она — наш дом, и где бы мы были без нее?
«Город в заднице», — говорили они. У нас преступность на каждом углу и коррупция от самого мелкого полицейского до этой сучки-мэра. Должно быть, Готэм проклят.
И Брюс всегда отвечал: да, Готэм действительно проклят; древняя магия душит город и отравляет его жителей.
Они смеялись, но потом понимали, что Брюс серьезен, и смотрели на него так, будто у него выросла вторая голова. Они думали, что он хватается за соломинку, что он так отчаянно ищет причину, объясняющую, почему Готэм в таком дерьме, что винит во всем магию. Кто-то его жалел. Кто-то злился. Все считали, что Брюс отказывается смотреть правде в глаза, что он не видит печальной истины: иногда люди — гребаные монстры, а настоящее проклятие — это чертова коррупция, свирепствующая в Готэме.
Но на самом деле Готэм был проклят.
Проблема была в том, что никто этого не замечал. А Брюс пытался. Он действительно это сделал.
Он собрал магов, волшебников и экспертов по всему сверхъестественному и привез их в Готэм, чтобы они расследовали случаи темной магии, от которых страдал город. Сначала они отнеслись к его словам с долей скептицизма — уровень проблем в Готэме действительно вызывал подозрения, — но затем прошерстили город вдоль и поперек в поисках любых признаков проклятия. На пятый раз, когда они ничего не нашли — ни алтарей, ни тотемов (помимо обычных культовых предметов, а тот факт, что культы были нормой, сам по себе был проблемой), ни магических сигналов, — все они сдались и сказали ему, что Готэму просто не повезло и что, возможно, ему стоит обратить внимание на более человечные аспекты происходящего.
Вот в чем дело. Готэму не повезло. Очень, очень не повезло.
Потому что там жил человек, ничем не отличавшийся от других. У него была работа, семья и друзья, с которыми он виделся через день. Но однажды на Готэм обрушилось проклятие, и мужчина споткнулся на лестнице и сломал ногу. У него не было медицинской страховки, и на лечение ушла огромная часть его и без того небольших сбережений. В довершение ко всему его начальник не счёл сломанную ногу уважительной причиной для прогула.
У него была сломанная нога, небольшие сбережения и нет работы.
Проклятие несчастий, нависшее над его головой, возможно, рассеялось, когда он споткнулся, но это не означало, что беды закончились. Мужчине по-прежнему нужно было платить за аренду, кормить семью и жить дальше. Его нога зажила, но на работу его не брали.
Но через неделю нужно было платить за аренду, пожалуйста, я сделаю все, что угодно. Моя малышка не выживет на улице.
У него был пистолет, который он никогда не собирался использовать. Первый выстрел был случайным, а второй — потому что муж закричал и бросился на него. Он чуть не нажал на спусковой крючок в третий раз, но вместо этого убежал с украденным.
Ему столько же лет, сколько моей маленькой девочке, что я наделал?
Он сделал то, что считал нужным. Ему нужно было кормить семью.
На этого человека пало проклятие, и он навлек его на другую семью.
И да, здесь сыграли роль вполне реальные человеческие факторы. Если бы у этого человека была медицинская страховка или если бы система здравоохранения не была такой хищнической, он бы не потерял свои сбережения. Если бы его защищал профсоюз, он бы не потерял работу. Если бы этому человеку в какой-то момент оказали поддержку, он бы не впал в такое отчаяние, что решился на ограбление.
Но, в конце концов, все началось со сломанной ноги.
Потому что этот человек был таким же, как и все остальные. У него была работа, семья и друзья, с которыми он виделся через день. Он был лишь одним из многих. Всего одно неудачное стечение обстоятельств привело к трагедии.
В Готэме часто происходили несчастливые события.
Но никто не поверил бы Брюсу, если бы он сказал, что Готэм проклят. Даже когда он видел, как над головой следующей жертвы сгущаются тучи. Даже когда он мог точно предсказать, когда человек, бегущий через парк, споткнется. Потому что ни один маг не мог ничего обнаружить и на самом деле, Брюс, люди сами виноваты в своих грехах.
Да, но, может быть, они были бы не такими грешными, если бы им так не везло.
Брюс перестал рассказывать людям о проклятии и решил разобраться с ним сам. Потому что Брюс знал, что проклятие реально — он, черт возьми, видел его чертов туман каждый раз, когда выходил из дома, — и оно разъедало Готэм изнутри, тех самых людей, которые называли этот город своим домом. Поэтому в свободное время он изучал проклятия, исследовал каждый уголок Готэма, погружался в его историю и искал что угодно, что угодно, что могло бы уничтожить это гребаное проклятие.
Разумеется, он ничего не нашел, пока не встретил Амайю.
Это было очередное стандартное патрулирование, без особых происшествий. Бэтмен устроился на горгулье и, глядя вниз со своей выгодной позиции, наблюдал, как двое пьяных студентов курят травку за мусорным баком. Самый высокий из них был окутан легким туманом, который, как знал Брюс, означал, что в ближайшие несколько часов он может споткнуться. Второй парень был окутан более плотным туманом; он почти наверняка наткнется на что-то опасное.
Бэтмен хотел быть там, когда это случится.
Женщина средних лет, лет пятидесяти пяти, вышла из бара, брезгливо сморщив нос и вытирая руки о зеленый кардиган, что-то бормоча себе под нос. Брюс едва мог разобрать, что она говорит в тусклом свете у выхода из бара. — Надо было держаться от него подальше, пока он был проклят на спотыкания. Глупость. Надо уехать из этого проклятого города, пока он не вцепился в меня своими когтями.
Брюс вздрогнул. Он правильно понял?
— Молодые люди, — обратилась она к парням из студенческого братства достаточно громко, чтобы Брюсу не нужно было читать по губам, чтобы понять ее. — Не могли бы вы угостить меня сигаретой?
Парни переглянулись, а затем снова посмотрели на женщину, которая выглядела так, будто ей место в библиотеке или бухгалтерии, а не у бара в час ночи. Парень пониже ростом пожал плечами и протянул ей свой зажженный косяк. — Это травка, — прямо сказал он.
— Да, я в курсе. Спасибо, — сказала она, сделав затяжку. — Что вы, ребята, собираетесь делать сегодня вечером?
Они пожали плечами. — Просто развлекаемся. Хочешь с нами? Некоторые из наших приятелей собираются арендовать надувной батут в Ист-Энде. Уверен, они не будут против, если рядом будет дама, курящая травку.
Женщина усмехнулась. — Нет, спасибо. Вам, ребята, весело, но будьте осторожны сегодня вечером, особенно ты, — она указала на мальчика пониже ростом, — над тобой нависла опасность, и ты можешь столкнуться с чем-то не слишком приятным.
Женщина полезла в карман и достала мятную конфету. Она выпустила над ней облачко дыма. — Вот, в знак благодарности. Не уверена, что она вам нужна, учитывая, что за вами присматривают, но осторожность никогда не помешает. Женщина подняла глаза и улыбнулась, глядя прямо туда, где Бэтмен прятался в тени горгульи. Брюс старался не подавать виду, что его это задело.
Мальчик с недоумением принял мятную конфету. — Ты ведьма или что? Тетка моей мамы была ведьмой, и она говорила ей, что нельзя есть манго, иначе случится что-то плохое. В тот день, когда она съела одну, она встретила моего отца, а отец — тот еще кусок дерьма, но мама сказала, что это все равно благословение, потому что у нее появилась я.
Женщина усмехнулась: — Я ведьма, но не такая. Съесть мяту или нет — решать тебе.
Мальчик с опаской посмотрел на конфету, но когда его приятель попытался выхватить ее у него, он в порыве собственничества закинул ее в рот и торжествующе ухмыльнулся, пока его друг надувал губы от досады. Тот же самый друг попытался обхватить его рукой за плечи, но не рассчитал и споткнулся о собственные ноги. Едва он поднялся на ноги, слабый туман, окутывавший его голову, рассеялся.
Мальчик посмеялся над недовольным видом друга, но в итоге случайно проглотил свою конфету. Густой туман, окружавший его, тоже исчез.
Брюс старался не пялиться. Учитывая уровень проклятия, мальчик должен был столкнуться с чем-то посерьёзнее, чем просто подавиться кусочком мяты. Он никогда раньше не видел ничего подобного. Обычно при таком сильном проклятии жертва либо избавляется от него, израсходовав все несчастья одним махом, либо с ней происходят мелкие неприятности, пока облако не рассеется.
Брюс знал, что дело не в мяте. Дело в женщине. В самопровозглашенной ведьме. Она все еще смотрела на него, затягиваясь косяком и тепло улыбаясь, как мать ребенку. В этой женщине было что-то... потустороннее. Возможно, дело было в ее безразличии к холодной готэмской зиме, в том, что на ее кардигане не было заметно пятна от алкоголя, или в том, что она знала о проклятии. Она говорила об этом не так, как люди привыкли высмеивать Готэм, а с уверенностью и конкретикой, которые указывали на то, что она знает.
Брюс никогда раньше не встречал человека, который знает.
Впервые за долгое время Брюс почувствовал, как призрачные щупальца надежды сжимают его сердце.
Он хотел поговорить с ней, не обременяя себя попытками отчаянно — и безуспешно — доказать, что проклятие существует. Он хотел обсудить его удушающее влияние на Готэм, не чувствуя себя так, будто кричит в кирпичную стену, которая отказывается его слушать. Он хотел задать вопрос и наконец получить ответ. Он хотел поговорить и услышать не сомнения и жалость, а понимание.
Бэтмен молчал и следовал за женщиной, пока она шла в центр города, через многочисленные переулки, через дорогу и к старому зданию. Он наблюдал за ней с крыши квартиры напротив, замечая все магические барьеры и сигнализацию. Мощные барьеры, которые не пускали Брюса.
Женщина открыла дверь в здание и оглянулась через плечо. На ее лице появилась довольная улыбка, когда она помахала Брюсу.
Он не помахал в ответ.
Он снова увидел ее на следующую ночь. Она снимала проклятие с подвыпившей женщины, которая поделилась с ней недоеденным пончиком. Через два дня после этого Брюс увидел, как женщина средних лет взъерошила волосы маленькой девочке и сняла проклятие с ее матери.
Каждый раз она замечала, что он за ней наблюдает, и махала ему, где бы он ни прятался.
Наконец, через неделю, Брюсу надоело гадать, что, черт возьми, происходит — как ей удается снимать проклятие с такого количества людей? — Он спрыгнул в переулке прямо перед ней и угрожающе навис над ней в тени.
— Бэтмен, — поздоровалась женщина с ухмылкой, ничуть не смутившись его театральности.
— Как тебе удается снимать проклятие? — резко спросил он.
— Я — древняя ведьма Амайя. Проклятие может быть могущественным, но и я тоже. — Она говорила с таким безразличием, что ее слова звучали правдоподобно, но ложная бравада — мощный инструмент. Брюс знал это не понаслышке, ведь он использовал его каждый день.
— Я никогда о тебе не слышал, — низким и глубоким голосом прорычал Бэтмен, просто чтобы проверить, удастся ли ему вывести из равновесия «древнюю ведьму». Брюс знал многих магов — могущественных магов, — а они знали других магов. Если такая ведьма существует, то почему о ней даже не шепчутся в магическом сообществе?
Амайю не смущали выходки Брюса. —Я кочевница. Я никогда не задерживаюсь на одном месте настолько, чтобы люди запомнили мое имя. — Она ухмыльнулась: — И я не в привычке афишировать свои Дары.
— И все же ты представилась мне, — буркнул Бэтмен, уже чуть более дружелюбно.
— Мне было любопытно, что за человек защищает такой проклятый город. Ты должн понимать, насколько бесплодны подобные попытки, особенно учитывая, что ты можешь видеть, как проклятие сводит на нет все хорошее, что ты делаешь.
— Если это было бессмысленно, почему ты помогла трем людям на этой неделе и сняла с них проклятие?
— Они проявили ко мне доброту, и я отплатила им тем же. Для такой могущественной ведьмы, как я, временно развеять туман — пустяк.
— И как именно ты это сделала? — спросил Брюс.
— Я дала им небольшое благословение. Это сняло проклятие.
— Благословение? — Никто из известных ему магов не мог передавать благословения. Это было что-то из области божественного.
— Да, они и в лучшие времена ненадежны, но полезны, когда дело касается проклятий. — Амайя фыркнула и добавила: — Учитывая, насколько слабо распространено это проклятие, для его снятия достаточно салонных трюков.
Брюс нахмурился. Трюки? Проклятие, которое мучило его десятилетиями, было нейтрализовано простым трюком. — Ты сказал, что это было слабое благословение. Это подразумевает существование более сильных благословений.
— О, да. Я не умею их применять, но они существуют. Мне больше по душе травология и тому подобное. В основном я выучил малое благословение, чтобы оно приносило удачу.
Он слегка сник. Брюс надеялся, что Амайя сможет наложить более сильное благословение на весь город, чтобы раз и навсегда избавить Готэм от проклятия, но, конечно, все было не так просто.
— Вы знаете кого-нибудь, кто способен наложить сильное благословение? В масштабах целого города?
Амайя покачала головой с грустной улыбкой. — Это не сработает, по крайней мере так, как вы думаете. Благословения лишь временно избавляют от проклятия.
— Даже так, оно будет отсутствовать какое-то время. Это значит, что меньше людей погибнет из-за неудач. Люди не должны впадать в отчаяние из-за шатающихся кирпичей и неровных ступеней.
— Нет, не должны, — прошептала Амайя. В ее голосе слышалось сострадание, чего Брюс не ожидал от якобы древнего существа. По опыту Брюса, те, кто прожил дольше, чем существуют страны, как правило, более циничны и равнодушны к страданиям масс.
Амайя вдруг посмотрела прямо в глаза Брюсу, пытаясь что-то разглядеть на его полускрытом лице. — Скажи мне, почему ты каждый вечер выходишь на улицу и сражаешься за город, который плюет тебе в лицо?
Брюс глубоко вздохнул. Многие задавали ему этот вопрос с тех пор, как он начал свой крестовый поход, но действительно ли ему нужна была причина, чтобы бороться за свой дом? Действительно ли ему нужна была причина, чтобы защищать людей, с которыми он делит свой город? Жители Готэма страдали, а у Брюса были воля и средства, так почему бы и нет?
— Я делаю это не ради признания или благодарности. Я сражаюсь, потому что Готэм может быть проклят как в прямом, так и в переносном смысле, но это мой дом, и он пылает яростью, как никакой другой. — Люди называют ее токсичной, говорят, что она жестокая и бессердечная правительница, но я знаю, что она так же добра, как и люди, живущие под ее властью. Ее народ упрям, и в их сердцах горит огонь, который поддерживает жизнь в городе. Они сломлены и озлоблены, но они живут; они цепляются за мир смертных и выживают.
Как я могу видеть это и не помогать? Как я могу слушать их песню и не подпевать? Они достойны защиты, и если я могу помочь им продержаться еще один день, то каждая капля моей крови, пролитая за них, того стоит.
— Всего один лишний день, да? Этого действительно достаточно для причины?
— Она - мой дом. Мне действительно нужна причина?
Амайя рассмеялась, звук ее радости эхом разнесся по пустому переулку. — Ты права. Никому не нужна причина, чтобы защищать свой дом, но редко кто действительно делает это до такой степени. Ты особенный парень. Неудивительно, что город избрал тебя своим принцем и рыцарем.
Брюс подавил желание вздрогнуть. Был только один принц Готэма, и это был Брюс Уэйн.
— Я увидела ваше удостоверение личности на публике и узнала вашу ауру. Нет двух одинаковых аур, Брюс, — объяснила Амайя.
Брюс хмыкнул. От магической способности видеть ауры не было защиты. Брюс, черт возьми, ненавидел магию. — Пока я в костюме, зовите меня Бэтменом, пожалуйста. И я не какой-то особенный. Я просто человек, который не хочет, чтобы еще один ребенок стал сиротой без всякой на то причины.
Ведьма снова улыбнулась, забавляясь. — Не каждый может делать то, что делаешь ты.
Брюс фыркнул. — Есть еще семеро, которые делают больше, чем я мог бы себе представить.
— Это не одно и то же. Ты видишь ее проклятие, а они нет. — Ты знаешь, насколько все это бесполезно - она не сказала этого вслух, но он все равно услышал.
Брюс замялся. — Ты знаешь, почему я всегда мог это видеть?
Амайя сделала шаг ближе к Бэтмену и положила руку ему на сердце. — В твоей груди бьется сердце Готэма. Она в твоих легких и в крови, текущей по твоим венам. Ты видишь ее свет, а вместе с ним и ее страдания.
Он нежно сжал ее руку и прошептал: — Как я могу облегчить ее страдания?
Он хотел, чтобы она сказала ему, преподнесла решение на блюдечке с голубой каемочкой и подсказала ответ, который наконец избавит их от этого облака несчастий, нависшего над их головами. Потому что в Готэме и так достаточно страданий. Она заслуживала лучшего. Они все заслуживали лучшего.
— Это очень древнее и могущественное проклятие, — уклончиво ответила Амайя.
— Это не значит, что его нельзя снять.
— Это будет непросто.
— Для нее нет ничего невозможного.
— Я пока не знаю, чего это будет стоить.
— Я заплачу столько, сколько потребуется, нет ничего слишком ценного, чтобы потерять. Я отдам за нее свою жизнь. Я сделаю все, что угодно, если это поможет Готэму вздохнуть свободнее.
Амайя снова искала что-то в его лице, и то, что она увидела, придало ее лицу царственный и торжественный вид. Она выглядела в точности как древнее существо, которым себя называла. — Если ты действительно хочешь освободить Готэм от ее проклятия, я помогу тебе, Брюс Уэйн. Клянусь своей магией
Внешне ничего не произошло, но Брюс почувствовал, как тяжесть ее клятвы легла ему на грудь. Он знал, что может ей доверять. Амайя сделает все, что в ее силах, чтобы помочь ему снять проклятие. — Спасибо.
Уголок глаза Амайи дрогнул, и женщина весело фыркнула. — Пока не за что. Мы начнем только завтра. Амайя вложила ключ в руку Брюса. — Приходи ко мне в квартиру в 7 вечера. Приходи как есть. За ужином обсудим, что нужно сделать.
Брюс кивнул и выстрелил крюком в крышу, исчезнув в ночи. Он вернулся в пещеру, переполненный энергией. Кто-то ему поверил! Они знали, что проклятие существует! Они собирались снять его вместе! Брюсу нужно было кому-то рассказать…
…Брюсу не с кем было это обсудить.
Эйс скатился по лестнице и потерся головой о Брюса. Брюс ухмыльнулся и сжал его щеки в ладонях. — Мы собираемся снять проклятие, Эйс. Тогда Готэм будет свободен, — объявил он, переводя дыхание.
Гончая-летучая мышь залаяла, возбужденно виляя хвостом. Она не совсем понимала, что происходит, но Брюс был взволнован, и Эйс тоже заволновался!
Хорошее настроение сохранялось у него до следующего утра — даже скучная встреча не испортила ему день. Если уж на то пошло, настроение Брюса улучшилось. Он встретился с Тимом, обменялся с ним кивками, оставил на его столе обед, который Тим был слишком занят, чтобы заметить, и подписал деловое соглашение, которое поможет тысячам людей. Все шло хорошо.
И только когда он вернулся домой и играл с Эйсом на заднем дворе, Брюс задумался. Не слишком ли я тороплюсь?
Он не чувствовал, что торопит события. В конце концов, Брюс видел проклятие всю свою жизнь и строил планы по его уничтожению с подросткового возраста. Теперь он взрослый, через месяц ему исполнится тридцать девять, и он чувствовал, что пришло время добиться какого-то прогресса. Он исчерпал все другие варианты, так почему он не должен ухватиться за первую же предложенную ему руку помощи?
Брюсу было нечего терять, а Амайя поклялась ему помочь — он почувствовал, как клятва поселилась в его душе, и понял, что она не лжет. Он считает, что ей можно доверять. Он хочет ей доверять. Она его единственная надежда.
Брюс переоделся в неприметную одежду и на своей машине под прикрытием поехал к Амайе. Ключ, который дала ему Амайя, служил двойной цели: с его помощью можно было открыть и дверь, и камеры наблюдения.
— Добрый вечер, Брюс, — поприветствовала его Амайя, когда он вошел в ее дом. По всей квартире витал приятный аромат трав в сочетании с насыщенным запахом помидоров и морепродуктов.
— Амайя. Он кивнул.
— Я приготовила паэлью. Надеюсь, тебе понравится.
— Спасибо, пахнет восхитительно, — вежливо ответил он. Возможно, у Бэтмена и не было манер, но Брюс воспитывался в их духе. Он сел за стол и стал ждать, пока Амайя устроится.
— Прежде чем мы что-либо обсудим, я хочу знать, что тебе известно о проклятии. Что ты исследовал на данный момент?
— Исследуя это проклятие, я следовал как магическим, так и историческим путям, но пока что я мог лишь приблизительно оценить, когда проклятие оказало ощутимое влияние на Готэм. Я полагаю, примерно двести лет назад уровень преступности в городе начал расти с угрожающей скоростью, и в то же время значительно возросло неравенство в благосостоянии между людьми. Дневник одного из моих предков подтверждает мои подозрения. В нем задокументировано падение многообещающей семьи — трагедия, которая началась с того, что из-за выпавшего кирпича на голову члена семьи упала горгулья.
Амайя задумчиво хмыкнула. — В таком случае ему должно быть не меньше трехсот лет.
— Может ли сила проклятия расти с возрастом?
— Зависит от обстоятельств. — Амайя на мгновение задумалась. — Проклятия строятся на намерении. Как правило, они умирают вместе с тем, на кого были наложены, или со временем ослабевают, если их не подпитывать постоянно. Это проклятие — оно похоже на обиду, скорее всего, наложенную на последнем издыхании. Тот, кто его наложил, знал, что умрет раньше, чем проклятие успеет что-то сделать, поэтому он создал его с намерением подпитывать обидами других, наращивая его силу со временем. Вероятно, поэтому его не чувствуют и другие маги. Заклинатель знал, что проклятие на ранней стадии можно легко снять, поэтому сделал его невидимым.
— Что могло бы стать лекарством от изначального проклятия? Сможем ли мы сделать то же самое, но в большем масштабе?
Амайя добродушно рассмеялась. — Боюсь, все не так просто. Проклятие эволюционировало до такой степени, что стало совершенно не похоже на изначальное. Оно по-прежнему действует так же, но его суть закалилась с возрастом и обидами миллионов людей.
Брюс хмыкнул. С его стороны это было принятием желаемого за действительное, но он просто хотел, чтобы хоть раз в его чертовой жизни все прошло легко.
— Я могу попытаться разобраться с невидимостью, которую наложило проклятие. Было бы здорово, если бы другие маги помогли мне в исследованиях.
Брюс кивнул. А еще было бы здорово увидеть их лица, когда они поймут, что Брюс все это время был прав.
— Что ж, на сегодня хватит ругательств, боюсь, нас ждет долгое путешествие. Как тебе паэлья? Я вижу, ты почти доел. Хочешь добавки? — спросила Амайя, как любопытная abuela, которая хочет откормить всех, кого видит, независимо от их комплекции и веса. Abuelas никогда не верят, что человек ест достаточно.
Брюс посмотрел на свою тарелку и, к своему удивлению, обнаружил, что почти доел. Он даже не заметил, что ел так быстро.
Прежде чем он успел отказаться от второй порции, Амайя положила ему на тарелку еще риса и морепродуктов. — Ешь, не стесняйся. Ты так носишься по городу всю ночь, что наверняка тратишь много энергии. Ты вообще дома нормально питаешься?
Брюс рассеянно кивнул, чувствуя, что, что бы он ни сказал, Амайя не успокоится. — Я обязательно ем до и после работы. — Амайя сделала недовольное лицо, и Брюс поспешно добавил: — Я еще пью много протеиновых и питательных коктейлей, так что у меня всегда много энергии.
Это не сработало.
— Этого недостаточно, молодой человек. Такой растущий организм, как ваш, должен есть как минимум три раза в день, а то и пять. Вы вообще едите домашнюю еду? Только не говори мне, что ты каждый день ешь еду на вынос.
Брюс сглотнул. Он действительно часто ел еду на вынос и готовил только тогда, когда ему хотелось чего-то конкретного. Он даже не мог сказать, что покупает еду в хороших ресторанах. В основном Брюс позволял Эйс вести его в любой случайный ресторан, когда они выходили на прогулку. — С этого момента я буду сам готовить себе ужин, — сказал он, чтобы успокоить ее.
Амайя прищурилась. — Ладно…
Фух. Брюс почувствовал облегчение, а потом удивился, что почувствовал облегчение. Почему он так нервничал из-за этой женщины, с которой разговаривал всего один раз, и переживал из-за того, что ел?
— ...Но! Ты должен ужинать у меня дома всякий раз, когда мы встречаемся, чтобы поговорить о проклятии. И собаку тоже приводи. Я хочу с ним познакомиться.
— Откуда ты узнала, что у меня есть собака? — Брюс никому не рассказывал об Эйсе за те пять месяцев, что тот у него живет.
— Я древняя ведьма. Я многое знаю. — Амайя улыбнулась, но в ее глазах мелькнул озорной огонек, которому Брюс не придал значения.
— На мне собачья шерсть, да?
Она рассмеялась. — Да, вся штанина в собачьей шерсти.
— Замечательно, — вздохнул он. Брюс снова сосредоточился на своей тарелке и продолжил есть, чтобы скрыть румянец. Он был одним из величайших детективов в мире и должен был понять это еще до того, как задал свой первый вопрос.
Они обсудили некоторые организационные вопросы и решили встречаться у Амайи раз в неделю, чтобы обсудить тот небольшой прогресс, которого они добились, или просто поужинать вместе. Брюс ушел через час, сытый и чувствующий себя легче, чем когда-либо за последние месяцы.
Неделя тянулась со скоростью улитки. Брюс занимался своими обычными делами — работа, дом, патрулирование — и в то же время думал о проклятии, его лекарстве и своей новой союзнице Амайе. Единственный раз он отвлекся от этих мыслей, когда поздравлял Кэсс с днем рождения, но в остальном все его мысли были заняты проклятием и Амайей.
Наконец снова наступила пятница, и Брюс подъехал на своей машине к дому ведьмы. Эйс сидел на пассажирском сиденье, высунув голову в открытое окно, и радовался, что выбрался из дома.
Амайя открыла дверь с теплой улыбкой. От нее пахло шалфеем и розмарином — то ли из-за травяных пятен на подоле ее рукавов, то ли Амайя просто так часто работала с травами, что запах впитался в ее кожу и волосы. Она впустила Брюса и Эйса, сюсюкала с собакой и расспрашивала Брюса о том, что он ел с тех пор, как она видела его в последний раз неделю назад. На этот раз за ужином Амайя вела непринужденную беседу и заговорила о проклятии только после того, как они поели. (Она заставила Брюса съесть три порции; Брюс никогда не мог отказать своим благожелательным abuelas.)
— Я не смог снять невидимость с проклятия. Однако я потратил время на то, чтобы почувствовать его, и могу сказать, что у него нет физического тотема. Это туман, который приносит несчастья. Я считаю, что для того, чтобы снять это проклятие, мы должны найти способ создать сосуд для него, а затем уничтожить этот сосуд, раз и навсегда избавив Готэм от него.
Брюс почувствовал, как его сердце заколотилось в груди, и заставил его успокоиться. Было еще рано радоваться.
— Проблема в создании этого сосуда. Проклятие могущественно, оно привязано к Готэму. Оно не покинет Готэм и не привяжется ни к чему за его пределами. Все, что у меня есть, включая магию, не из Готэма. Оно отвергнет меня. Брюс, боюсь, именно тебе предстоит создать сосуд.
— Этот сосуд, о котором ты говоришь, разве не потребует магии при создании? — спросил Брюс. Брюс был кем угодно, но только не магом. Нет, он оставил это утомительное занятие профессионалам.
Амайя кивнула. — Я что-нибудь придумаю. За моей спиной тысячи лет, я уверена, что решение придет само собой, — — беззаботно сказала Амайя. Ее абсолютная уверенность сотворила чудо, развеяв опасения Брюса.
Разговор переключился с проклятия на готовку, и каким-то образом Брюс ушел с угощениями для Эйса и двумя рецептами, которые, по клятвенному заверению Амайи, поразят его вкусовые рецепторы.
Прошло две недели, прежде чем они наконец продвинулись в расследовании — по крайней мере, Амайя продвинулась, а Брюс мало чем мог помочь, когда дело касалось магии.
Амайя говорила о зелье, которое позволило бы Брюсу принять часть проклятия в себя, закалить его в своем теле. Затем зелье должно было создать сосуд, в который поместилась бы оставшаяся часть проклятия, что позволило бы их уничтожить.
Это звучало безумно.
Но это был их единственный план.
У зелья было множество непредсказуемых побочных эффектов, и, выпив его, Брюс, по сути, наложил на себя проклятие. Это было бы максимально безопасно, уверяла его Амайя. Брюсу нужно было только выпить зелье и залечь на дно на сто дней. Об остальном Амайя позаботилась бы сама.
Брюс был настроен скептически.
Но это был их единственный план.
Они приступили к сбору ингредиентов.
Оказалось, что в Готэме наряду с обычными растениями растут невероятно хрупкие магические. Ну, «хрупкие» в том смысле, что они теряют свою магию, если их неправильно собрать. «Хрупкие» в том смысле, что нужно выполнить пять особых условий, иначе вы впадете в отчаяние и отправитесь на поиски другого волшебного растения (которое выглядит почти так же, как обычные растения).
Да, Брюсу очень нравилось собирать травы.
И да, ему приходилось собирать травы самому. Как Амайя повторяла снова и снова, она была Чужой, и, судя по всему, проклятие было ксенофобским, так что Брюсу приходилось терпеть эти капризные магические растения. И ему нужно было высушить собранные травы, а в Готэме было мало солнечного света, но для магии или чего-то еще было важно, чтобы он оставил их там, где они лежали, а не использовал множество инструментов, которые у него были в пещере. Так что Брюсу оставалось только молиться богам о милосердии и надеяться, что этот чертов дождь все не испортит.
(Что касается Готэма, то он любил этот город, но там слишком часто шли дожди.)
Через два дня после того, как они начали собирать травы, они столкнулись с проблемой. Амайя была чужачкой. Она не могла сварить зелье. Брюс был готэмцем. Он не был аптекарем.
… Брюсу пришлось отложить сбор трав, чтобы пойти на занятия по зельеварению.
К счастью, у Брюса уже был подобный опыт, иначе Готэму пришлось бы страдать до скончания веков. Кроме того, Амайя была отличным учителем и не скупилась на похвалы. Брюс выучил рецепты зелий от незначительных болей, зелий от незначительных травм и зелий-противоядий всего за неделю. Он был достаточно хорош, чтобы ему разрешили практиковаться дома. Что он и делал. До такой степени, что в пещере стало пахнуть как в аптеке. Неудивительно, что от Амайи всегда слегка пахло травами.
* * *
— Добрый вечер. Бэтмен развернулся и увидел, что за его спиной стоит Амайя с коробкой в руках. — Амайя. Сегодня не пятница. — Его тон был ровным, но в нем слышался вопрос. Бэтмен быстро огляделся, проверяя, нет ли поблизости кого-то, и успокоился, убедившись, что никого нет. Она усмехнулась. — Я прекрасно знаю. Однако, учитывая, что сегодня особенный день, я решила сделать исключение и навестить тебя. Брюс нахмурился, не понимая, о чем она говорит. Амайя рассмеялась. — С днем рождения, Брюс. О. У него уже был день рождения? Это означало, что с момента их партнерства прошло больше месяца. Брюс и не заметил, как пролетело столько времени. — Спасибо. Ты не обязана была, — сказал он, принимая коробку. — Нет, но я хотела. Амайя молча велела ему развернуть подарок, и Брюс развязал ленту и открыл коробку, в которой оказалось мягкое одеяло, украшенное узором из листьев. Он узнал в них те же травы, которые используются в простых лечебных зельях. — Он заколдован, — с гордостью сказала ему Амайя. — Гарантированно всегда будет идеальным. Он всегда будет пахнуть травами, и в нем никогда не будет слишком жарко или слишком холодно. И он никогда не будет слишком маленьким или слишком большим. Всегда в самый раз. Брюс слегка улыбнулся. В детстве он был из тех, кто повсюду таскал с собой одеяло. Это был идеальный подарок для него. — Спасибо. — Я рад, что тебе понравилось. Вернувшись домой в тот вечер, Брюс проверил сообщения на своем личном телефоне. Дик, Барбара, Тим, Стефани, Дэмиан и Кэсс по отдельности прислали простые поздравления с днем рождения. Люди, которых он знал как Брюси, тоже пожелали ему счастливого дня рождения. Он поблагодарил их всех по очереди и отправился спать. Амайя была права. Одеяло действительно было идеальным: не слишком горячим, не слишком холодным, а просто теплым.* * *
Когда Амайя осталась довольна качеством зелий Брюса, они снова приступили к сбору трав. По мере того как они продвигались по списку ингредиентов, Брюс снова и снова осознавал, как сильно он ненавидит магию. Некоторые из этих трав росли в самых неожиданных местах! Как может существовать растение, которое растет только в церквях с витражными потолками? И почему есть растение, которое растет и умирает каждый день на рассвете? Чертова магия. Придайте этому смысл. Пожалуйста. Брюс каждый день возвращался домой и кричал, потому что чертовски сильно ненавидел магию. И нет, ему было плевать, что теперь он знает, как готовить магические зелья, что они на самом деле довольно вкусные и удобные и что Брюс собирался держать их про запас. Вся магия — отстой, и Брюс ее ненавидел. Он будет использовать магию с обидой и горькой яростью. Он думает, что Амайю забавляет его ненависть, судя по тому, как она смеется над его тирадами.* * *
— В последнее время ты не так часто ходишь на патрулирование. — Голос Барбары был ровным, но в нем слышались стальные нотки, которые заставили Брюса вспомнить об армейском командире. Он бы знал, о чем говорит: его дядя Джейкоб был военным, не говоря уже об Альфреде. — Хм. — Брюс был рад, что меню скрывало его лицо, и Барбара не могла увидеть, как оно исказилось от удивления. Он не ожидал, что кто-то заметит его частые отсутствия, учитывая, что Бэтмен теперь работал в одиночку, но Оракул действительно специализируется на информации, так что вполне логично, что Барбара знала. (Возможно, Брюс просто полагал, что ей все равно. В наши дни «Птицы» делают для Готэма гораздо больше, чем Бэтмен.) Барбара закатила глаза. — Чем ты занимался вместо этого? Я ничего от тебя не слышал весь март. Сегодня 22-е, Брюс. Брюс оторвался от меню, которое читал, и встретился взглядом с Барбарой. В ее глазах читались любопытство и упрямство, и Брюс понял, что Барбара не отступит, если он попытается уйти от ответа. Он подавил вздох. Ему редко удавалось пообедать с Барбарой, и сегодня он не хотел говорить о работе, особенно когда речь шла о проклятии. Никому не нравилось слушать, как Брюс рассуждает о проклятии, особенно его детям и тем, кто с ними связан. Им не нравилось, что Брюс так «иррационально» относится к Готэму. Он научился обходить эту тему стороной или просто лгать. Естественно, столкнувшись с вопросами о том, почему он так мало времени проводит в роли Бэтмена, Брюс поддался своему врожденному инстинкту — прятаться и лгать. В конце концов, если бы он рассказал о том, чем на самом деле занимается, эти редкие обеды стали бы еще более редкими, по крайней мере до тех пор, пока Брюс не доказал бы, что снова не «бредит». — Я учился варить зелья, — сказал ей Брюс, и это была правда, но не вся правда. Он надеялся, что Барбара отступит, шокированная его признанием. Брюсу не хотелось бы потерять одну из немногих вещей, которые ему еще позволяли иметь. Барбара приподняла одну бровь; это выглядело почти так же впечатляюще, как у Альфреда. При мысли о своем бывшем дворецком Брюс почувствовал, как его пронзает печаль, и ему пришлось выпить воды, чтобы прийти в себя. Глупость. Альфред просто ушел на покой. Хватит вести себя так, будто он умер. (Да, я на пенсии и больше с тобой не общаюсь, — шептала какая-то его часть, и он изо всех сил запихнул ее обратно в горькую коробку.) — Зелья. Ты. Ты варишь зелья. Как в волшебных сказках. — Да. — Ты ненавидишь магию. Брюс кивнул. — Почему так внезапно?. Брюс пожал плечами. — Познакомился с ведьмой. Она предложила. Мне показалось, что это полезный навык. Барбара сморщилась, словно не могла представить, что Брюс готовит какое-то волшебное зелье. Честно говоря, Брюс, каким он был два месяца назад, тоже не смог бы. — Какие зелья? — Стандартные средства от мелких ран, боли и ядов. Брюс посмотрел на Барбару и слегка кивнул. Он достал из кармана несколько маленьких пузырьков с фиолетовым зельем и поставил их на стол. — Судя по всему, они действительно помогают при менструальных болях. Он знал, что Барбара страдает от хронических болей, но к этому она относилась более болезненно, чем к менструальным спазмам. К сожалению, Барбара научилась у Брюса скрывать свою боль, и только возмущение по поводу того, что в обществе принято избегать разговоров о менструации в «приличном обществе», заставило ее более открыто говорить о своих спазмах. Барбара озадаченно моргнула, но все равно сунула его в карман. — Зачем он тебе? Брюс пожал плечами. Затем, на всякий случай, он положил туда же противоядие и зелья исцеления. В Готэме никогда не бывает лишним.* * *
На Пасху девочка увидела, как Брюс собирает какие-то травы, и решила, что Бэтмен ищет пасхальные яйца. Маленькая девочка полезла в карман и достала шоколадное яйцо, завернутое в цветную фольгу. — Вот, держи, Бэтмен. С Пасхой! Брюс, слегка удивленный и более чем очарованный, смягчил выражение лица и аккуратно вложил шоколад обратно в ее руки. — Это было очень мило с твоей стороны, но со мной все в порядке, спасибо. Я ищу не пасхальные яйца. — Тогда что же ты ищешь? — спросила она, и ее вьющиеся рыжие локоны упали на лицо, когда она наклонила голову, демонстрируя любопытство. Это напомнило Брюсу о Барбаре в молодости, когда ему еще позволяли называть ее Барби без риска быть разорванным на куски. — Одуванчик с красным стеблем, — ответил он, нежно откидывая ее волосы назад. Она позволила ему это сделать и, хихикнув, прижалась щекой к его латной рукавице. — О! Я знаю, где один такой. Он был очень красивый и рос у забора. Я отведу тебя туда! Маленькая девочка схватила Брюса за руку и чуть ли не потащила его к небольшому забору, присев на корточки и указывая на одуванчик. — Видишь! Он красный, как мои волосы! — Да, так и есть. Брюс внимательно рассмотрел одуванчик и с радостью отметил, что его листья тоже слегка красноватые. Еще одна волшебная трава вычеркнута из списка. — Спасибо, милая, — сказал он девочке. Она широко и бесстыдно ухмыльнулась. — Я как Робин, потому что помогла тебе! Брюс почувствовал знакомую боль в сердце, но постарался придать своему лицу мягкость. — Спасибо, малышка Робин. Он достал печенье из потайного отделения в поясе и вложил его в ее ладонь. Девочка с благоговением посмотрела на печенье и откусила кусочек — Это самое вкусное печенье, которое я когда-либо ела! — воскликнула она. Брюс хмыкнул и показал ей пакет с пятью печеньями, но оставил его у себя. — А теперь, малышка Робин, не хочешь рассказать мне, что ты делала одна так поздно вечером? Она посмотрела на сумку, а потом снова на Брюса. Девочка сглотнула. — Я хотела найти еще пасхальные яйца. Вдруг Пасхальный кролик спрятал их здесь. — Хм. Ночью опасно, так что давай постараемся не выходить, хорошо? Я не хочу, чтобы маленькая Робин пострадала. Девочка виновато потупилась. — Я знаю, Бэтмен. Прости, просто я очень люблю шоколад. А у мамы работа допоздна, а папа спит, он всегда устает, так что я пришла сама. Больше я так не буду. Брюс вложил сумку в руки девушки. —Главное, чтобы ты знала. Он не вспоминал об этой встрече полторы недели, пока из-за прорыва в Аркхеме не получил растяжение лодыжки. Амайя сказала ему, что зелье малого исцеления, которое он готовил, могло бы ускорить выздоровление, но на это потребовался бы целый день. Это все равно было значительно лучше, чем естественное исцеление, поэтому Брюс неохотно признал, что магия ему действительно нравится. Как бы то ни было, во время неожиданного простоя Брюсу вдруг пришло в голову, что ребенок ищет пасхальные яйца, а значит, сегодня Пасха, то есть сейчас апрель. Брюс обычно не задумывался о дате. Она имела для него значение только в связи с делами и событиями, но в остальном он жил, не зная, понедельник сегодня, четверг, февраль или сентябрь. Даты не играли особой роли в его жизни. Он не видел необходимости воспринимать их как нечто большее, чем способ установления временных рамок. Но время все равно идет, и годовщины неизбежно наступают снова. Холодная зима сменилась весной, прошла Пасха, и не успел Брюс опомниться, как снова наступила последняя неделя апреля. Апрель, пожалуй, был худшим месяцем за всю историю человечества. Он должен был символизировать весну и жизнь. Вместо этого апрель стал предвестником смерти и временем траура. Этот месяц был проклят. Иисус умер в апреле. Родители Брюса умерли в апреле. Джейсон умер в апреле. Брюсу всегда не везло в апреле. Его любимая лавка с мороженым закрылась на ремонт в апреле. Эксклюзивные вещи с изображением Серого Призрака, которые он присмотрел, распродались в апреле. Преступники тоже стали вести себя безумнее, словно одержимые нечестивым дьявольским духом, которым, должно быть, является Эйприл. Излишне говорить, что Брюс ненавидел апрель. Он хотел, чтобы апрель никогда не наступал. Он бы подал петицию об исключении этого месяца из календаря, но боялся, что никто не согласится на одиннадцать месяцев, потому что одиннадцать — нелепое число. (Это не такое приятное число, как десять, и не такая аккуратная дюжина, как двенадцать. Оно застряло где-то посередине, между двумя величайшими числами из всех, что когда-либо были.) А Календарь-Человек мог бы и убить Брюса, если бы тот вычеркнул из календаря целый месяц. Смерть Брюса была достойной жертвой, если бы она означала, что Эйприл больше нет, но быть убитым Человеком-календарем — это совсем другое. Если ему суждено умереть за свои грехи, Брюс хотел, чтобы его смерть была хотя бы немного достойной. Неизбежно наступила последняя неделя апреля, и Брюс оказался парализованным горем. И он скорбел. Он скорбел по своим родителям и по той жизни, которая могла бы у них быть. Он скорбел по Джейсону и по тем отношениям, которые у них были. По тому, чего у них никогда не будет снова, даже если Джейсон снова будет жив. Он скорбел, и Брюс чувствовал, как одиночество поглощает его душу. Когда наступила весна, он снова взял себя в руки и вернулся к целенаправленному сбору трав и практике зельеварения. А потом мир снова напомнил ему, что скоро День матери, и все снова встало на паузу. Брюс провел этот день у могилы матери с букетом ее любимых роз. Там было еще несколько человек, пришедших навестить своих матерей. Брюс узнал их по лицам за те годы, что он навещал могилы своих родителей. Он уважительно кивнул им и вежливо отвернулся. Эти люди защищали Брюса от пристального внимания папарацци, когда он был моложе. По крайней мере, Брюс мог дать им немного личного пространства, когда они навещали своих умерших близких. — С Днем матери. Я скучаю по тебе. Брюс положил камень на надгробие матери и ушел, проведя у могилы не больше пяти минут. Он никогда не считал это место настоящим пристанищем своих родителей, несмотря на то, что они были похоронены здесь. По мнению Брюса, могилы его родителей находились на Аллее преступлений, и их дух сдерживал мавзолей, которым было поместье Уэйнов.* * *
Наконец, в конце мая Брюс и Амайя собрали все ингредиенты для зелья. Брюс был более-менее неплохим зельеваром, но все равно сомневался, что у него получится. — Я верю, что у тебя все получится, — заверила его Амайя. Брюс хмыкнул. Он встал перед котлом и начал бросать в него травы в том порядке, в каком его учили, стараясь не класть их слишком рано или слишком поздно. Зельеварение — точная наука, как и химия. Если смешать две травы, которые плохо сочетаются друг с другом, а затем добавить третью, которая нейтрализует это взаимодействие, то можно испортить весь букет. Когда зелье стало синим и выпустило облачко ароматного дыма, Брюс понял, что оно готово. Он перегнал жидкость и разлил конечный продукт по бутылкам, чтобы показать его Амайе для изучения. Она широко и гордо улыбнулась. — У тебя получилось. Брюс кивнул, и на его лице отразилось облегчение. Лицо Амайи стало серьезным. Она выглядела как настоящая древняя ведьма, которой себя называла. — Я напомню вам, что после того, как вы выпьете это зелье, на вас падет проклятие. Зелье призвано изменить проклятие, которое вы примете вместе с ним, а значит, изменится и ваша сущность. Во что именно вы превратитесь, неизвестно, и я не могу предсказать все побочные эффекты, которые возникнут в результате смягчения проклятия. Ни один из них не будет по своей сути опасным, но, без сомнения, все будет хаотично. Брюс хмыкнул. Он уже говорил об этом. Амайя напоминала ему об этом по крайней мере раз в неделю с тех пор, как они начали работать над зельем. — Через сто дней зелье завершит свою работу, создав синий драгоценный камень, который кристаллизуется над вашей грудью. Это станет ключом к снятию проклятия. Брюс покрутил зелье в руках. — Сколько времени у меня есть до того, как я должен буду выпить зелье? — Лучше всего выпить его как можно скорее, но у вас есть неделя, прежде чем его действие ослабнет. Я рекомендую вам выпить его в час колдовства. — Я понимаю. — Я не могу гарантировать, что это сработает, Брюс, — еще раз предупредила она его, ее глаза были нежными и теплыми, она смотрела на него так, как никто другой не смотрел уже очень долгое время. — Еще не поздно отступить. С Готэмом все будет в порядке, даже если ты этого не сделаешь. Ее люди сильны. — Так и есть, но они все равно не должны этого выносить, — сказал ей Брюс грубым голосом. Он откашлялся, чтобы избавиться от подступающего страха. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить это бремя. — Ты из Готэма. Она защитит тебя. Брюс слегка улыбнулся, стараясь казаться храбрым перед Амайей. — Она всегда меня защищала. — Увидимся через сто дней, — прошептала Амайя. — Да, — прошептал Брюс в ответ. Он быстро ушел, и рев бэтмобиля заглушил остатки их разговора. Брюс вернулся в Бэт-пещеру, в оглушительную тишину, которой на самом деле не было. В пещере всегда было шумно. Она наполнялась стрекотанием летучих мышей, устраивающихся на ночлег, гулом многочисленных высокотехнологичных механизмов и каплями воды, стекающими со сталактитов. Но не сегодня. Сегодня Брюс вышел из Бэтмобиля в безмолвную пещеру. Он ничего не слышал из-за грохочущих мыслей и учащенного сердцебиения. Брюс посвятил Готэму свое сердце и душу, и что-то вроде этого, что-то столь незначительное, как это, было ничем по сравнению со страданиями и муками, которых он мог бы избавить свой город. И все же он колебался, глядя на синий флакон в своих руках, словно это был смертельный яд, а не противоядие, над созданием которого он неустанно трудился. Он мог это сделать. Это было пустяком. Брюс уже сталкивался с газом страха и токсинами Джокера. Он мог бы пережить короткий период, когда не был самим собой. Он мог бы это сделать — если бы это означало, что Готэм и его жители смогут вздохнуть немного свободнее, он бы делал это снова и снова. Он аккуратно поставил пузырек на стол и открыл электронные письма для Брюса Уэйна и Бэтмена. Он написал эти письма, когда они только начали собирать травы, и постепенно готовился к своему стодневному «творческому отпуску». Сдержанные комментарии и намеки на то, что в молодости он путешествовал инкогнито, а также постепенный отказ от всех своих обязанностей гарантировали, что Брюса не будут спрашивать, почему он перестал участвовать в жизни общества. И его внезапное исчезновение тоже никого не смутит. Он был готов исчезнуть. Всего один щелчок мыши — и Брюс мог бы стать призраком на столько, на сколько захочет. Он нажал «Отправить». Брюс откинулся на спинку стула, словно из него мгновенно вытекла вся энергия. И все из-за простого нажатия кнопки. Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, и открыл сообщения на телефоне. Новых сообщений не было. Конечно, не было. Последние сообщения, которые он получил, были от детей. Они отклоняли его приглашения на обед, потому что были слишком заняты и у них были другие планы. Брюс понимал. Правда понимал. Но все же было бы неплохо провести немного времени с детьми, прежде чем он исчезнет на сто дней. (Он не должен так расстраиваться из-за этого. Брюс и раньше подолгу не выходил на связь. В последнее время это стало нормой. Этот случай ничем не отличался, хотя почему-то казался более окончательным.) Ровно в три часа Брюс снял с себя костюм, раздеваясь с благоговением, которое редко испытывал. Процедура была непреднамеренно торжественной. Движения, которые он совершал последние двадцать лет, превратились в ритуал, и, хотя он был ведущим, Брюс чувствовал себя скорее жертвенным агнцем, которого вот-вот отдадут на милость богов. Аккуратно убрав костюм в витрину, Брюс наконец откупорил флакон с зельем. Вот оно. Момент истины. Он поднес флакон к губам… За надежду. Брюс выпил жидкость. Во рту был вкус ничего и всего сразу. Жидкое пламя обожгло его горло, когда он проглотил его, опалило его тело изнутри и безжалостно жгло с садистским злорадством. Брюс уронил флакон на землю и согнулся, схватившись за грудь. Это было мучительно. Огонь перекинулся на его грудь и дальше. Ему казалось, что его сердце больше не принадлежит ему, оно бьется о ребра, извивается и пытается вырваться из своей плоти. Его зрение затуманилось, а непрекращающаяся головная боль усилилась настолько, что ему казалось, будто он Зевс, рожающий Афину. Он таял и растворялся в небытии. Брюс ничего не мог с этим поделать. Он упал на землю с криком. Эйс прибежал. Верный пес волновался с тех пор, как вернулся, чувствуя тревогу Брюса, и безуспешно пытался его успокоить. Он презрительно фыркнул, глядя на упавший пузырек, и продолжил его игнорировать. Эйс громко лаял и рычал, чтобы отпугнуть незваных гостей, которые очевидно были причиной всего этого, но никого не нашел. Эйс заскулил. Брюс все еще кричал.* * *
Брюс с трудом заставил себя проснуться и открыл глаза, увидев голову Эйса, лежащую у него на руке. Он провел дрожащими руками по шерсти своего друга и прижался к теплому телу собаки. Его тело все еще казалось бесформенной лужей липкой плоти. — Рафф! Эйс взволнованно лизнул вспотевшее лицо Брюса и ткнулся в его руку, прося ласки. Брюс хрипло усмехнулся и обнял своего маленького друга, а потом замер. Он поднес руки к лицу и с удивлением посмотрел на свисающие рукава. Он готовился к тому, что больше не будет собой, но нет, Брюс остался самим собой, только помолодел. Он снова стал ребенком! И телом и душой. Девятилетний Брюс словно перенесся в будущее, обладая всеми навыками и знаниями взрослого Брюса. На самом деле воспоминания взрослого Брюса ощущались как воспоминания из будущего, и в одно мгновение девятилетний Брюс точно знал, каким человеком он вырастет. Слезы невольно покатились из его глаз, и тело сотрясли полные ненависти рыдания. Эйс издал протяжный стон, и Брюс обнял его крепче. — Прости, Эйс, я просто устал, — извинился он. Брюс был неудачником. Неудачник-сын, неудачник-друг и неудачник-отец. Он был человеком, который одновременно был и слишком много, и слишком мало. Навязчивый, контролирующий и параноидальный. Отсутствующий, недоступный и неадекватный. Брюс был несовершенным и сломленным человеком и знал это, но ничего не делал, чтобы измениться. Его будущая версия была именно такой, какой он всегда ее себе представлял. Одинокой. Слишком поглощенный «Миссией», Брюс позволил себе оттолкнуть всех, кого любил. Он был один в созданном им же аду, и винить ему было некого, кроме себя. Брюсу было суждено умереть в одиночестве, и он был одновременно благословлен и проклят знанием того, что никто не будет скучать по нему после его ухода.* * *
Когда Брюс проснулся во второй раз, он чувствовал себя гораздо менее уставшим и более спокойным. Его слезы давно высохли, оставив после себя опухшие красные глаза и осипшее горло. Эйс лежал у него на груди, не давая ему упасть. Брюс сделал три глубоких вдоха и сел. Он поморщился от ощущения, будто холодный пот приклеивает его костюм к телу. — Компьютер, который час? — 13:39 — ответил Бэткомпьютер синтезированным голосом. Так он проспал всю ночь. Это был самый долгий сон за последнее время: и девятилетний Брюс, и взрослый Брюс не отличались крепким сном. Однако оказалось, что если плакать, пока не заснешь, это творит чудеса с бессонницей. Эмоциональный катарсис и полноценный ночной отдых — все в одном. Брюс, пошатываясь, встал и потянулся, разминая все еще ноющие мышцы. Он был волшебным образом уменьшен и провел ночь на полу пещеры, так что неудивительно, что каждое малейшее движение отдавалось резкой болью во всем теле. Он сделал шаг вперед, и Эйс тут же последовал за ним, чтобы поддержать его. Большой пес был ему по грудь и вполне мог выдержать его вес. Возможно, Брюс даже смог бы оседлать его, как лошадь. Он сделал еще один шаг вперед и застонал, прежде чем смог себя остановить, — его тело пронзили новые волны боли. Брюс сделал глубокий вдох и посмотрел на Эйса с натянутой улыбкой. — Как думаешь, ты сможешь дотащить меня до ванной? Эйс гавкнул и присел, словно приглашая Брюса забраться на него. Немало удивленный, Брюс позволил себе упасть на Эйса, и собака встала, направившись в сторону ванной в Бэт-пещере. Брюс в очередной раз поразился нечеловеческому уму своего пса. Он никогда не учил его этим командам, но Эйс их понял и с легкостью выполнил. Впрочем, удивляться тут нечему. В конце концов, Эйс был Баундом, он и так особенный. — Хороший мальчик, Эйс. Брюс погладил собаку по голове и хихикнул в ответ на ее лай. В ванной Бэт-пещеры был душ с сильным напором воды и большая ванна с различными солями для купания. Разумеется, Брюс направил Эйса в ванну, потому что слишком устал, чтобы стоять под душем. Он отрегулировал температуру воды и насыпал немного соли для ванн с ароматом ромашки. Наконец Брюс с большим трудом стянул с себя нижнее белье и со вздохом облегчения погрузился в ванну. Интересно отметить, что на его теле больше не было множества шрамов. Брюс никогда раньше не видел свою кожу такой… безупречной. Ну, он бы не назвал свои шрамы изъянами — некоторые из них его дерзкое подростковое «я» сочло бы крутыми, — но они тоже не были красивыми и служили постоянным напоминанием о смертельных опасностях и невыразимых травмах. Он задавался вопросом, не только ли уменьшило его зелье, но и изменило ли оно его тело каким-то образом? После целого часа, проведенного в размышлениях о своем новом положении в ванне, мышцы Брюса окончательно расслабились, а кожа разгладилась. Он посмотрел направо. Обычно Альфред оставлял для него халат... А. Точно. Альфреда здесь не было. Он больше не был дворецким Брюса. Казалось, будто только вчера Альфред вытер его слезы и пообещал никогда его не бросать. Это было на похоронах, более тридцати лет назад. Брюс помнил, как цеплялся за это обещание, даже когда проводил бессонные ночи в доме своего дяди Филипа. Нынешний Брюс не мог позволить себе такую роскошь. Я надеюсь, вы проживете очень долгую жизнь, мистер Уэйн. До свидания, сэр. Брюс не знал, что ранило больше: то, что Альфред назвал его мистером Уэйном, или то, что даже после того, как он уволился, он так и не оказал ему чести быть просто Брюсом для человека, которого считал отцом. (Он знал, что дворецкие называют своих юных подопечных Хозяином – "Мистер" предназначалось для взрослых, – но Альфред всегда называл его Хозяином, даже когда тот повзрослел. У него были отношения любви и ненависти с этим адресом, но к тому, что Альфред станет мистером, как только он уволится, Брюс оказался не готов. Это ранило сильнее, чем ножевая рана, которую он получил накануне вечером.) Брюс невольно усмехнулся — горько и болезненно, как не должен был бы делать ребенок. Отцы не подают заявления об увольнении. С другой стороны, что Брюс знал об отцах? Он был безумным ребенком, который вырос и стал безумным мужчиной. Он ничего не знал об отцах. Он просто знал, что в его жизни не было отцов. Альфред не был отцом Брюсу. Конечно, он растил Брюса с детства и до самой его зрелости, и Брюс эгоистично считал его своим отцом, но Альфред был прежде всего дворецким семьи Уэйнов. Родители Брюса поручили Альфреду воспитать их наследника, и верный Альфред никогда по своей воле не нарушал приказов, даже если они исходили от мертвых. Так что нет, Брюс не был сыном Альфреда. Он был господином Брюсом, всегда господином, а Альфред был дворецким семьи Уэйнов. Его уход был лишь вопросом времени, и Брюс всегда втайне готовился к этому. Тем не менее, когда это наконец произошло, боль была не меньшей. Брюс не был отцом. Дети были его детьми, но Брюс понимал, что это односторонний процесс. Он никогда не был их папой. Ему много раз об этом говорили, часто после скандалов, в результате которых дети снова уходили из его жизни. Брюс не заслужил этого звания, и хотя один мальчик называл его отцом, он знал, что это скорее формальность, чем что-то еще, признание его происхождения и ничего больше. Самое большее, что Брюс мог себе позволить, — это называть себя «наставником», и даже это было сомнительно. Казалось, что Дик лишил его даже этой роли. Брюс выругался про себя. Во всем были виноваты его собственные недостатки. Он отказывался возлагать хоть малейшую долю вины на сына, особенно учитывая, что Дику не за что было извиняться. Брюс был не в лучшей форме, поэтому Дик просто взял на себя его роль. Капли слез упали в воду, и Брюс с презрением яростно вытер их. Жалость к себе была более чем жалкой и, откровенно говоря, отвратительной. Брюс был… одинок, по крайней мере, в этом он готов был признаться. Однако он не стал бы винить других в своем одиночестве и не стал бы навязывать общение другим людям. Он знал, что не слишком приятен в общении. Он был сплошь колючками и проволокой, всеобщим засранцем и отъявленной стервой. Была причина, по которой он был одинок, и эта причина не исчезла вместе с его ростом. Брюс опорожнил ванну и, пошатываясь, подошел к шкафу, где хранились его халаты. Его любимый пушистый пурпурный халат был ему комично велик, он свисал с плеч и волочился по полу, как свадебное платье. Он был похож на ребенка, играющего в переодевания, — подходящая метафора для того, как он чувствовал себя большую часть времени. Будь то сшитые на заказ костюмы плейбоя Брюси или кевларовая броня Бэтмена из Готэма, Брюс всегда носил одежду, которая была ему велика, и всегда играл роль, в которой было нечто большее, чем просто Брюс. Возможно, на этот раз его роль заключалась в том, чтобы быть призраком или реликтом из прошлого. Он и правда чувствовал себя призраком, бродившим по особняку. Когда его мысли снова свернули на нежелательную тему, Брюс свистнул резкую двухтональную мелодию, которая сообщала Эйсу, что пора есть. Эйс возбужденно залаял и стал бегать вокруг его ног, из-за чего Брюс споткнулся и упал на спину Эйса. Пока Брюс приходил в себя, Эйс рванул к подъемнику и нажал лапой на кнопку, которую Брюс сделал для собаки на случай, если день будет медленным. Брюс снисходительно похлопал своего спутника по спине и, напевая, направится правился на кухню. Взрослый Брюс вчера приготовил на ужин салат «Цезарь» с курицей, но ему не хотелось много есть, так что три четверти блюда так и остались в холодильнике. Этого было более чем достаточно, чтобы накормить нынешнего Брюса, учитывая его гораздо меньший рост. Умный пес Эйс привел его прямо к холодильнику, и Брюс открыл его, не слезая с пса. Поев, Брюс подвел Эйса к его миске и сел рядом. Брюс нажал на кнопку, которая высыпала корм в миску, и погладил Эйса по голове. — Давай повеселимся следующие сто дней, Эйс. В ответ на радостный лай Брюс улыбнулся и угостил Эйса кусочком курицы.
