The Hundred Day Curse/Проклятие ста дней

      Брюс долго сидел на полу рядом с миской Эйса, поставив рядом с собой пустую тарелку. По правде говоря, он думал, что превратится в кошку, летучую мышь или даже в ежа, поэтому не готовился к возвращению в свое, ну, девятилетнее тело.       У него не было проблем с адаптацией к тому, чтобы снова стать ребенком, потому что, несмотря на то, что всего вчера ему было тридцать девять и шесть футов два дюйма роста, вчерашний день, который Брюс также помнит, - это вчерашний день тридцатилетней давности. Он вспомнил, как в девять лет пошел в библиотеку и провел весь день, поглощенный книгами, тихой болтовней и переворачиванием страниц.       (Он почувствовал себя тем мальчиком, которым был много лет назад, а затем задумался о себе и задался вопросом, действительно ли он когда-нибудь перестал быть тем мальчиком. Иногда казалось, что Брюс просто лучше всех умеет прятаться — от всех, включая самого себя.)       Брюс не горел желанием становиться котом или кем-то еще, но Амайя сказала, что он напоминает ей кота и что было бы забавно, если бы он превратился в кота, ведь он был Бэтменом, так что он просто, ну, знаете, решил, что Вселенная достаточно жестока, чтобы это произошло. А когда планируешь стать котом, то не берешь на себя никаких обязательств и, по сути, готовишься исчезнуть с лица Земли. Другими словами, Брюсу нечего было делать.       У него уже очень давно не было в распоряжении больше часа.       Эйс ткнулся головой в плечо Брюса и уронил поводок ему на колени. Он сел перед ним и терпеливо ждал, высунув язык и виляя хвостом. Брюс уставился на Эйса и склонил голову набок. Эйс повторил его движение, и от этого выглядел в тысячу раз очаровательнее.       Теперь уже мальчик взял морду своей собаки в обе руки и почесал ее за ушами. —Мне нужно переодеться, но я скоро вернусь, — сказал он Эйсу.       Жизнь Брюса во многом была сосредоточена на работе — «Уэйн Энтерпрайзис», «Фонд Уэйна» и Бэтмен, — и даже в детстве он был одержим идеей стать лучше и добиться справедливости для своих родителей, но это — он все еще был этим, как ему казалось.       (Какая-то его часть помнила, что даже сейчас, тридцать один год спустя, дело его родителей все еще не раскрыто, и ему было больно осознавать, что то, с чего все началось, — причина, по которой Брюс бродил по ночному Готэму, — стало еще одним пунктом в постоянно растущем списке того, что и кого Брюс подвел. Он не мог не задаваться вопросом, не...)       Он еще раз погладил Эйса по голове, взял грязную тарелку и потянулся всем телом, вставая. Было немного странно думать о том, что если бы это был он сам, взрослый Брюс, с кусками металла, скрепляющими его скелет, то его суставы хрустели бы и поскрипывали, протестуя и в то же время наслаждаясь растяжкой. По меньшей мере странно, что события, которые он так отчетливо помнил, так сильно повлияли на него и в то же время не затронули его.       С другой стороны, самые сильные потрясения никогда не были физическими.       Брюс вымыл посуду и направился на чердак, шагая так быстро, что его халат развевался за спиной, как накидка. Вся его детская одежда хранилась на чердаке. Ни Брюс, ни Альфред не могли заставить себя избавиться от вещей, купленных матерью, поэтому они были аккуратно сложены в коробки и незаметно пристроены в углу. Одежда, которую Брюс привез с собой от дяди Филипа, тоже хранилась там — не из-за сентиментальной ценности, а потому, что Брюс спрятал ее там, а Альфред просто позволил ему это сделать.       Брюс без труда нашел свою одежду, которую носил в девять лет. Она все еще была в чемодане, который Брюс забросил на чердак. Он не знал, как реагировать на то, что Альфред не трогал его вещи все это время. (Два года с дядей Филипом, и все, что он получил, — это один жалкий чемодан; все, что в нем было, спрятано, чтобы его никогда не открыли, никогда не распаковали.)       Он расстегнул молнию и понюхал первую попавшуюся рубашку. В нем все еще пахло свежевыстиранным бельем благодаря чарам, наложенным на все поместье, поэтому Брюс отнес чемодан в свою спальню и достал оттуда целый комплект одежды, включая носки и обувь. Остальное он убрал на пустую вешалку в своем гардеробе, наконец распаковав чемодан почти тридцать лет спустя.       (Под свитером лежала пара фальшивых очков, и когда Брюс нашел их, он помедлил и почти благоговейно положил их на полку. Легко забыть, кем ты был когда-то, когда все напоминания спрятаны. К счастью для Брюса, он снова стал тем человеком.)       Брюс переоделся и посмотрел на свое отражение в зеркале. Под черным свитером он надел белую рубашку с воротником, черные шорты, белые носки и такие же скромные черные туфли. В таком виде Брюс выглядел в точности как чопорный и правильный «принц Готэма», каким его изображали в СМИ. Он всегда носил одежду в стиле преппи — никаких топов с любимыми мультфильмами или дурацкими рисунками, — чтобы соответствовать образу, который соответствовал влиянию и богатству его семьи в Готэме.       Даже после смерти родителей Брюс придерживался этого стиля и продолжал покупать одежду, которая соответствовала созданному ими образу.       Из детей Брюса больше всего на него был похож Дэмиан. Мальчик предпочитал выглядеть опрятно и элегантно и, естественно, тяготел к той же одежде, которую носил Брюс в юности. Дэмиан вспоминал, что однажды надел тот же костюм, что и Брюс, только вместо шорт надел брюки и привязал к поясу катану.       Глядя на свое отражение и вспоминая своего малыша, Брюс видел, что его образ пересекается с образом Дамиана. Только сейчас Брюс осознал, насколько они похожи.       У Дэмиана были глаза, нос и насыщенный оттенок кожи его матери, но уши и квадратная челюсть достались ему от Марты Уэйн и Томаса Уэйна соответственно. Они унаследовали те же непослушные черные локоны, которые превращались в птичье гнездо, если за ними не ухаживать, и хрупкое телосложение, от которого он избавился только в подростковом возрасте. Должно быть, у Дэмиана как раз начался скачок роста, потому что, когда взрослый Брюс видел его в последний раз, сын вырос с уровня пояса до уровня груди.       Брюс оторвал взгляд от своего отражения и вышел из комнаты. Ему нужно было вывести Эйса на прогулку, и, может быть, они поиграют в саду несколько часов, чтобы наверстать упущенное. Да, это был неплохой план. Они побегают, немного пободаются, и это поможет Брюсу лучше почувствовать свое тело. В этом возрасте он уже умел драться, но сейчас Брюс был гораздо более искусным бойцом. Игра с Эйсом помогла бы ему понять свои пределы и адаптировать свой стиль боя от Бэтмена к стилю Робина. (Помогла бы отвлечься от мыслей о семье, которой у него больше нет.)       Он насвистывал одну длинную мелодию, за которой быстро следовала короткая. Как всегда, Эйс подбежал к нему с поводком во рту, стуча лапами по деревянному полу. Мальчик взял поводок и пристегнул его к ошейнику Эйса, хотя поводок был не нужен: они собирались просто прогуляться по территории поместья и, может быть, немного побродить по лесу. Но Эйсу нравился поводок, поэтому Брюс уступил и, держа поводок в руке, вышел в сад.       По меркам Готэма, сегодня был прекрасный день. Солнечно, но достаточно облачно, так что позднему весеннему солнцу не удалось поднять температуру выше отметки между «тепло» и «жарко».       Спустя несколько часов Брюс хихикал от восторга, когда Эйс повалил его на землю и облизал все лицо. Трава была мягкой и приятной под его телом, а прохладный ветерок ласкал кожу. Брюсу казалось, что он может просто закрыть глаза и уснуть, навсегда остаться в этом моменте. Мир казался таким теплым, ярким и прекрасным; казалось, что на этот раз все будет хорошо.

* * *

      Брюс уставился на свой телефон. Наверное, ему стоит позвонить Амайе, да? Они не строили никаких планов, кроме как залечь на дно на сто дней, потому что думали, что Брюс не сможет с ними связаться, но сейчас он все еще человек. Возможно, он не сможет прийти к ней из-за магии, но он может позвонить или написать.       (Можно ли ему с ней поговорить?)       Звони мне в любое время. В любое время. Побудь с этой старушкой, ладно?       Так сказала ему Амайя, и ей, похоже, это нравилось, когда Брюс случайно заходил к ним во время своих прогулок с Эйсом, не связанных с их обычными пятничными встречами. Так что она будет рада услышать Брюса, верно? Во всяком случае, Амайе может быть интересно узнать, что Брюсу уже девять лет и что он не кот, как они подозревали.       Брюс переступил с ноги на ногу и принял решение.       — Брюс…?       — Амайя, — тихо поздоровался Брюс.       — Хм? Твой голос звучит выше. Может быть, сейчас ты женщина или моложе?       — Мне девять лет. И телом, и разумом.       Амайя рассмеялась, тепло и по-доброму. Это успокоило его, хотя он и не осознавал, что его что-то тревожит. — Что ж, это определенно удобнее, чем быть котом. Хотя жаль, думаю, из тебя получился бы красивый котеночек.       Брюс надул губы, потому что знал, что Амайя его не видит. — Я все еще не думаю, что я похож на кошку.       — О, милый — Брюс ненавидел этот тон, когда его произносил кто-то другой; он был ужасно покровительственным, а люди любили покровительствовать Брюси, но Амайя говорила с ним так по-матерински, что в груди Брюса разгоралось пламя, заставляя ее трепетать от давно забытых чувств. — Я один раз медленно моргнула, и ты моргнул в ответ.       — Это все Селина, — проворчал Брюс. — Она заставляет меня так обращаться со всеми своими кошками, и я втянулся.       Если подумать, Селина однажды сказала ему, что ему стоило бы назваться Кетменом, но он подумал, что она имела в виду свою одержимость кошачьей тематикой. Может быть, Селина тоже считала его похожим на кошку… На самом деле это многое объясняет в их отношениях.       Вспоминая Селину, Брюс немного скучал по ней. (Он очень по ней скучал.) Он не видел ее с конца прошлого года, и, по последним слухам, она устраивала беспорядки в Британском музее. Но, что ж, хорошо, что ее нет в Готэме, потому что у Селины была привычка заявляться без предупреждения, чтобы воспользоваться его телевизором. Иногда она даже приводила с собой Плющ и Харли и заставляла его участвовать в их девчачьих пижамных вечеринках.       Он был рад, что она не сделала этого, пока Брюс готовился снять проклятие. Он не знал, как объяснить это так, чтобы люди не подумали, что он снова сошел с ума.       Но теперь… Брюс уже совершил эту глупость, и пути назад нет, так что, может быть, Селине можно снова приходить. Скорее всего, ее не смутит, что он сейчас ребенок. Это не сильно изменит их отношения.       Он отложил эту мысль на потом и сосредоточился на разговоре с Амайей.       — Раз ты снова ребенок, твоя одежда, наверное, тебе не по размеру. Кто-нибудь купил тебе детскую одежду?       Брюс откинулся на Эйса и уставился в потолок. У Амайи сложилось ложное впечатление, что Брюс живет не один, и Брюс не собирался ее поправлять. Возможно, она не отнеслась бы ко всему этому так равнодушно, если бы знала, что он ребенок, живущий один. Обычно люди это не одобряли.       — У меня на чердаке была кое-какая старая одежда. Она до сих пор в хорошем состоянии, — сказал он вместо этого.       — О, ты же рассказывал мне о магическом заклинании, наложенном на твое поместье, — вспомнила Амайя.       Брюс кивнул, но вспомнил, что Амайя его не видит, и утвердительно промычал.       Его прадед дружил с ведьмой и заплатил за заклинание сохранения, наложенное на поместье Уэйнов. Благодаря ему в доме было чисто и не было пыли, но оно никак не влияло на порядок, поэтому Уэйны по-прежнему нанимали уборщиц, чтобы поддерживать чистоту.       Брюс узнал об этом, прочитав свой дневник, и понял, что срок действия заклинания истекает.К счастью, он узнал об этом вовремя и попросил Затанну продлить действие заклинания еще на сто лет, а может, и больше.       — Оно ведь не помешает действию заклинания? — Брюс пока не чувствовал ничего странного, но спросить не мешало.       — Нет, все в порядке. Это как с тем одеялом, которое я тебе подарил. Теперь оно полностью твое, так что зелье не повлияет на него негативно.       — Какое облегчение. Брюсу понравилось одеяло, которое подарила ему Амайя. Это был не только единственный настоящий подарок, который кто-то преподнес ему в тот год, но и одеяло было именно таким, как его описывали: всегда теплое, всегда нужного размера и всегда пахнущее травами, которые ассоциировались у Брюса с безопасностью и уютом. Оно было идеальным.       — Не упусти возможность воспользоваться своей вновь обретенной молодостью. Ешь много, играй много и спи много. И береги себя.       — Я буду, — пообещал Брюс.

* * *

      Особенность Эйса в том, что он и Хороший Мальчик, и Бэт. У Батхаунда была одна отличительная черта, которую каждый Бэт лелеял в своем сердце и считал своей личной миссией — доказать всем остальным. Иными словами, Эйс был и Хорошим Мальчиком, и Маленьким Шельмом. Манипулирующим Маленьким Шельмом, который точно знал, что делает, и ему это сходило с рук.       Брюс не понимал этого в первые несколько недель, потому что на самом деле Эйс был и Хорошим Мальчиком, и лишь слегка — Маленьким Шельмом.       Эйс редко давал волю гремлину, живущему в его сердце, и проявлял свою коварную натуру в основном, когда дело касалось еды. Он не любил есть в одиночестве — о чем Брюсу не хотелось даже думать, ведь он подобрал Эйса на улице, — и просто отказывался есть, если ему приходилось делать это в одиночку. Брюс убедился в этом на собственном горьком опыте, когда наполнил миску Эйса, а тот не притрагивался к еде несколько часов, пока Брюс наконец не вспомнил, что ему тоже нужно поесть.       Как ни странно, это повторялось еще три раза, прежде чем Брюс понял, что сначала нужно приготовить еду для себя, а потом уже думать о том, чтобы накормить Эйса. (К сожалению, Эйс не считал протеиновые коктейли полноценным приемом пищи.) Собака даже наблюдала за тем, как Брюс откусывает кусочек, прежде чем тоже приступить к еде! Вот уж манипулятор так манипулятор. Брюса каждый день заставляла есть его собственная собака. Невероятно. Брюс так чертовски сильно любил Эйса.       Как всегда, чтобы угодить своей требовательной собаке, Брюс принялся готовить ужин. Он придвинул стул к кухонной стойке и начал готовить простые спагетти по-филиппински. Выбор у него был невелик, учитывая отсутствие продуктов в холодильнике, но Брюс попытался сделать блюдо более сбалансированным, нарезав немного лука и моркови, чтобы добавить их к сладким колбаскам в томатном соусе и говяжьему фаршу. Однако никакое количество моркови не смогло бы компенсировать безумное количество сыра, которое он добавил в блюдо.       Брюс почти не готовил, когда ему было девять, но воспоминания и навыки его взрослой версии направляли его действия, и, надо признать, конечный результат выглядел довольно аппетитно. Он красиво разложил пасту с сыром по тарелкам и дважды резко свистнул. Эйс подбежал, возбужденно виляя хвостом, и стал ждать, пока Брюс нажмет на кнопку (которую Эйс легко мог нажать сам) и выдаст ему корм.       Брюс нажал на кнопку и стал ждать, когда Эйс поест. Эйс не ел. Брюс фыркнул, вернулся на свое место за кухонным островом и откусил от своей пасты, убедившись, что Эйс это видит. Наконец Эйс начал есть, и хруст корма эхом разнесся по кухне.       Брюс накручивал пасту на вилку и вспоминал, как готовил эти спагетти.       Впервые он приготовил еду, когда ему было всего шесть лет. Они с мамой пробрались на кухню посреди ночи. Они хихикали всю дорогу, громко зажимая друг другу рты, чтобы не разбудить Альфреда и не схлопотать его «Суровую бровь»™.       Мама Брюса нарезала курицу и болгарский перец, а Брюс разбил и взбил три яйца. В результате получился полуготовый, полуподгоревший омлет с хрустящей яичной скорлупой и удивительно сладкий из-за тридцати граммов сахара, которые добавил Брюс. На вкус он был ужасен. Но это был второй лучший омлет, который когда-либо ел Брюс. Его лишь немного опережал идеальный омлет с курицей, сыром и болгарским перцем, который Альфред приготовил на следующее утро. (Альфред тоже был летучей мышью. Настоящим маленьким засранцем.)       У Брюса было не так много возможностей готовить или хотя бы учиться готовить, но он рос, наблюдая за тем, как Альфред возится на кухне, что-то готовит, и поэтому Брюс теоретически знал большинство рецептов Альфреда. Методом проб и ошибок Брюсу удалось воспроизвести вкус блюд Альфреда за годы, проведенные вдали от дома. Разумеется, в каждой стране, где он побывал, он пополнял свой репертуар, мечтая поделиться этими блюдами со своим любимым дворецким, но по возвращении Брюс стеснялся даже заикнуться об этом.       Теперь, когда он об этом подумал, это казалось глупостью. Альфред с гордостью принимал все рисунки Брюса, сделанные цветными карандашами, и его небрежно сделанные открытки. Он бы с радостью съел все, что Брюс для него приготовил, даже если бы это было подгоревшее блюдо с недостаточным количеством специй (чего бы не случилось, потому что Брюс хорошо готовит).       Брюс задавался вопросом, почему ему нравится мучить себя, постоянно думая о том, что могло бы произойти, но никогда не произойдет.

* * *

      Солнце давно село, но Брюсу только сейчас пришло в голову, что ему девять лет и он в особняке один. Не то чтобы Брюс никогда в детстве не оставался один на ночь, но в особняке Уэйнов он такого не испытывал. Альфред всегда был рядом.       Альфреда сейчас здесь не было.       Брюс беспокойно раскачивался взад-вперед. Он должен был привыкнуть к этому — он привык — но в детстве все кажется намного больше и страшнее. Тени казались живыми, а каждый скрип — вторжением, целью которого было его убить. Брюсу нельзя было умирать прямо сейчас, еще сто дней.       (Он задавался вопросом, будет ли зелье действовать на его тело после смерти. Умрет ли он мальчиком или его тело вернется к тому состоянию, в котором оно должно быть? Возможно, зелье продолжит сдерживать проклятие в теле Брюса, и Амайя сможет использовать получившийся драгоценный камень, чтобы освободить Готэм из его ядовитых объятий. Эта мысль была неприятной. Брюсу нужно было прожить сто дней.)       Брюс решил, что это из-за того, что он все еще привыкает. Потому что «вчера» Брюс жил в доме своего дяди Филипа и привык к пустоте, из-за которой тени удлинялись, превращаясь в призрачные фигуры, а каждый малейший звук становился громче. Пустота особняка Уэйнов была всепоглощающим небытием: мрачная тишина и неподвижные тени. Казалось, что здесь нет ничего живого — ничего реального, и невозможно отличить сон от реальности.       Взрослый Брюс привык к этой мертвенности. Девятилетнему Брюсу просто нужно было еще немного времени.       Чтобы справиться с волнением, Брюс составил список. Списки — это волшебные вещи, которые хватают абстрактные, размытые понятия за горло и заставляют их обретать форму, выплескиваясь на бумагу. Брюс любил списки. Даже если это были не списки, а просто набор полусформированных идей и мыслей, выплеснувшихся на бумагу, или, как их называл Альфред, мозговой штурм в форме маркированного списка. Тем не менее Брюсу нравились списки, поэтому он все равно называл их списками.

* * *

Ситуация

      • В настоящее время мне 9 лет       * 9 душой и телом       * У меня есть все воспоминания             39ЛЕТНЕГО       • Мне нечего было делать, потому что я думал, что превращусь в кошку / летучую мышь / ежа       * Я сказал Бэбс, что вообще не буду доступен, поэтому не могу раскрывать дела       * Я сказал Люциусу, что не буду заниматься НАШЕЙ работой, поэтому я тоже не могу этого делать       • У меня незапланированный стодневный отпуск       * Амайя сказала, что я могу уехать из Готэма, но могут быть побочные эффекты       * Не уверен, какими будут побочные эффекты, но, скорее всего, они не будут опасными и наверняка будут временными       * Что люди делают в отпусках?       —> Ответ: все, что они хотят       • Приостановлена доставка продуктов, потому что, насколько известно миру, Брюс Уэйн за границей, и никого нет дома       * Нужно купить продукты через несколько дней       * Нужен транспорт       —> Есть незаконченный R-cycle в кейве       —> Можно перепрофилировать       —> Добавить собачье сиденье для Эйса.

* * *

      По мнению Брюса, это был довольно внушительный список, который хорошо описывал его положение. Ему было девять лет, он жил один, и ему было нечем заняться. Вот, собственно, и все.       Брюс кивнул. Что касается другого ребенка, который жил один дома, то у Кевина, похоже, все было под контролем. Может быть, Брюсу стоит еще раз посмотреть этот фильм и решить, что ему делать со своей жизнью. Если не считать больницы, о которой Брюсу не нужно было беспокоиться (поместье Уэйнов было хорошо охраняется), этот парень отлично заботился о себе сам — и, кстати, неплохо позаботился о бандитах.       Это вовсе не было поводом пересматривать «Один дома» в двенадцатый раз. Брюсу просто нужно было немного вдохновения.       Он отправился в домашний кинотеатр, сделав по пути остановку в своей комнате, чтобы взять одеяло, и нажал на кнопку воспроизведения. Удивительно, но одеяло, которое было ему впору во взрослом возрасте, оставалось таким же в детстве. Оно уменьшилось, чтобы соответствовать его комплекции, и Брюсу не пришлось возиться с лишней тканью. Это было удивительно, и Брюс полюбил этот подарок еще сильнее.

* * *

      Итак, Брюс снова посмотрел «Один дома», и Кевин делал все, что ему вздумается, так что Брюс тоже собирался делать все, что ему вздумается. Он собирался смотреть телевизор и еще больше фильмов, качаться на турнике в спортзале, играть в игры днем и ночью, играть на пианино в три часа ночи, делать робота без всякой причины, рисовать что попало, рисовать и забираться на гребаную люстру.       (Часть его так и подмывало воссоздать все ловушки, которые соорудил Кевин, но ему некого было ловить, поэтому он воздержался.)       Брюс собирался делать все, что ему вздумается, потому что ему было девять лет, он был один дома в поместье, которое принадлежало ему, и единственным взрослым в округе (ему было тридцать девять, и он вполне мог считаться взрослым).       Чтобы не забыть об этом утром, Брюс добавил свою цель в дневниковую запись за вечер.       Развлекайся, — написал он, — это каникулы.       Он зевнул и потер глаза. Завтра. Завтра Брюс приступит к осуществлению своего плана — делать все, чего пожелает его сердце. А пока он забрался в свою слишком большую кровать и завернулся в одеяло, как в буррито. Когда он устроился, Эйс лег рядом, и Брюс придвинулся к нему поближе.        — Спокойной ночи, Эйс.       Один день позади. Осталось девяносто девять.