Когда закончится осень

Шепот дыхания, смешавшегося, без слов, только с отчаянными вдохами и выдохами, с цепляющимися за одежду пальцами. Как утопающие, не знающие ничего, кроме страха за собственную жизнь, ищущие спасение в оказавшемся рядом человеке и тянущие его за собой ко дну озерного омута. Губы находят запястья между краем рукава плаща и линией перчатки, ладонь под скрипящей черной кожей. Из-под расстегнутой наспех рубашки показываются ключицы, Артемий проводит от них костяшками линию вдоль тела. Под пальцы незаданным вопросом дугою ложится шрам под десятым ребром. Все, что осталось у них, это они сами, все остальное с них содрало с кожей, бросив лишь нагие тела и души, и это единственное, что они теперь могут дать друг другу. Нежное прикосновение губ к линии челюсти, крепко сжатые руками бедра – самое понятное, что у них теперь есть, куда понятнее чем то, что делать с эпидемией, с городом, с больными. Предсмертная ласка. Им только и осталось что столкнуться друг с другом как астероид с земной твердью, раздробиться на мелкие осколки, врываясь острыми краями в теплую от солнца красную глину. Шероховатость пальцев как влитая ложится к гладкости бедер под отчаянный скрип пружин. Даниил вслепую хватается за воздух, свесив руку с кровати, ищет саквояж, шепчет что-то про мазь, во влажные приоткрытые губы, едва внятно. Касаться друг друга обнажённой плотью почти больно, но нельзя иначе. Матрас мнется под двумя телами, сбивается простыня, а руки все так же цепляются испуганно, будто боятся потерять друг друга в темноте, так сильно, что даже целуются с открытыми глазами, держась потерянными взглядами с огромными зрачками. Согнутые пальцы едва касаются щеки, горячие сердца ударяются друг о друга в грудные клетки, прижатые друг к другу так близко, что еще чуть-чуть и сольются в одну. На шее бьющаяся пульсом жилка, на руках Артемия железо крови и терпкая трава, на губах Даниила табак и морфий, порезы на коже и синяки, бережно обведенные по кругу, обозначенные в памяти как отметка на карте. Родинки на животе Даниила и веснушки на плечах Артемия словно продолжения одного звездного неба, ложатся в незнакомые, но узнаваемые линии, силуэты созвездий, соединяемые поцелуями и прикосновениями. Тело заливает жар, сердца душит тахикардия, они пропадают оба, в помутнении разума, во внезапной слабости и взаимной дрожи. От усталости под грузом ответственности они ищут это спасение друг в друге. Их остервенелая нежность сейчас как колба с бычьей кровью, как сердце девушки-танцовщицы, вырезанное из еще трепещущей грудины – новая опора. Холодная мазь вырывает из заходящихся легких рваный выдох, прерывающийся закусанной губой. Перехваченная рука, успокаивающий поцелуй Даниила во внутреннюю сторону бедра, пальцы Артемия в его темных волосах. Фраза, потерявшаяся в невнятном бормотании, где степные слова мешаются с обычными. Осторожное проникновение пальцами. Артемий ведет лопатками, выгибает спину. Он говорит что-то еще, бессвязно, незначимо, но от его хриплого голоса у Даниила по спине бегут мурашки. Мазь согревается внутри тела, помогает подготовить Артемия. У него поджимаются ноги, обхватывают чужое тело за спиной. Темные глаза напротив пьянят хуже густого твирина, завораживают куда сильнее, чем движения самых умелых степных невест, отдающих свой долг Земле. В них смешались вино и хризоберилл, и едва ли это сравнение приходит Артемию на ум, но они ему не нужны, к черту лишние слова, только еще поцелуи, в скулы и веки, в виски, под мочкой уха. Губы ловят короткий низкий, просящий стон, откровеннее наготы, когда Даниил заканчивает с подготовкой. И еще один, задушенный, когда проникает внутрь него снова, иначе, тело к телу, плоть к плоти, держась за перекатывающиеся напряженными мышцами плечи. Горячо, до чего же горячо, обжечься можно. В местах, где они соприкасаются должны рубцеваться ожоги, страшные, нечеловеческие, но кожа с удивлением обнаруживается такой же, какой и была. Они до побелевших костяшек держатся за предплечья друг друга, когда бедра подаются навстречу, когда запрокидывается подбородок, а макушка проезжается по наволочке, растрепывая короткие светлые волосы. Тяжелое дыхание вырывается из глотки, и его мало, всего катастрофически мало. Мало обхвативших за спиной лодыжек, притягивающих к себе, мало визжащих пружин, мало прогорклого воздуха. Уязвимые, открытые настежь, продрогшие от переменчивых ветров судьбы, находящие тепло в размеренных толчках, украденных с губ стонах, неважно чьих, в тесном жарком нутре. Протяжный стон разбивается о потолок. Переплетение рук, переплетение ног, как не известная науке химера. Как шабнак-адыг, слепленный из земли и костей, только они – слепленные из самих себя. Они распадутся на отдельных людей еще до рассвета, покинув дом с круглыми окнами, обсерваторию, из которой не видно звезд, оставляя в ней свои похороненные страхи. Они всегда придумывали что-то раньше. Вместе им удалось сделать больше, чем смог бы кто-нибудь другой. Им еще есть за что бороться, чтобы после победы столкнуться друг с другом неизбежным притяжением вновь.