Когда закончится осень

Ver hiemem sequitur, sequitur post triste serenum

После зимы — весна, после печали — радость

Терпкий запах твири царапает ноздри, обручем сковывает голову, ноет в висках, отдаваясь тупой пульсирующей болью. Кожа голая, разгоряченная, местами покрыта чем-то холодным. Тело беззащитно, запястья скованы джутовыми путами. Поднимаешь с трудом свинцовую голову, тяжёлые веки, под которыми словно песок. Руки по локоть, а ноги по колено в темной как гранатовый сок венозной крови. Отчего-то она ледянит даже в жаре лижущего землю кострища, от которого так душно. Гарь забилась в лёгкие, стонешь и глухо кашляешь, обращая на себя внимание. Незнакомые фигуры у огня смотрят на тебя вполоборота, а потом друг на друга, ведя какой-то безмолвный, понятный только им разговор. Степняки. Кто-то из Уклада. Видишь их, кажется, впервые. Поворачиваешь голову вправо, туда, где далеко на горизонте мерцают слабые огни Города и ближе, там, где свет от кострища поглощает тьма безлунной ночи - он. Возвышается над черной землей громадой. Такой же обнаженный, но в какой-то угольной копоти по всему телу и в светлых волосах. Без сознания. Рядом с ним танцует в бликах трескучих искр невеста, отбрасывая множество длинных теней, словно их здесь отдает дань земле десяток таких же. Она замечает пробуждение, улыбается тепло, почти заботливо, но от такой улыбки лишь пробивает дробной болью в груди. На глаза с головы съезжает крупный дурманящий венок. Именно он доставляет столько боли голове своими запахами. Хочется стряхнуть, сбросить его, но чтото внутри отзывается неодобрительно, ощущением опасности последствий. Руки и ноги связаны, лопатки упираются в шершавую древесину загона. Предполагаешь, что это Шэхэн или где-то недалеко от него. Каждое движение мышц отзывается болью, будто долго избивали, мучали, скручивали, но память об этом молчит. Вспоминаются лишь обрывки вчерашнего вечера, прогулка по степи и согревающие от первых осенних морозов касания губ, ласки больших шершавых ладоней и крепко сжимающее в объятия кольцо сильных рук. Все это стало таким родным за незаметно прошедший год. Затем пустота и пробуждение: связанный, рядом с непривычно беспомощным Бурахом, который до того казался практически всесильным, даже когда ты молчаливо латал его от множества ран. Хочется вырваться из веревок, подползти ближе, убедиться, что жив, хотя даже отсюда видно как вздымается грудная клетка. Злоба и страх сковывают тело, доли секунд, и ярость одерживает верх, когда слышишь низкий болезненный стон, а любимое лицо искажает гримаса боли. Сбрасываешь венок, тряхнув головой, и дышать мгновенно становится чуть легче. Дергаешь руками, пытаешься подняться с затекших коленей, рвешься как бешеный зверь, силясь вырваться, но крепкие узлы лишь растирают запястья и щиколотки. Сбиваешь слепо что-то за спиной, рядом с ногой. Оно ударяется о землю глухим стуком, и под ногами расползается лужа крови. Твириновый венок тонет в потоках, листья и цветки алеют, набухают и, кажется, даже трепещут, дрожат. Кровь касается бедра, обжигает холодом, до вскрика. От громкого голоса глаза Артемия мгновенно открываются, он резко садится, зарывшись пальцами в волосы, недоуменно бросает взгляд на испачканную темными следами кожу, на свою наготу, а затем ищет глазами тебя и, стоит заметить, поднимается на ноги за доли секунды, делая решительный шаг навстречу. Тогда дорогу преграждает Уклад – ещё мужчины, появившиеся из темноты. Те, другие, у костра, неподвижны, лишь повернули к происходящему головы. Ты всматриваешься получше в то, что за границей света кострища, и замечаешь повсюду блестящие нездоровым воодушевлением глаза. Они окружали, стояли плотной стеной вокруг все это время, сливаясь с окружающим мраком, смотря неотрывно. – Тебе лучше стоять где стоишь, менху, – раздался голос, предположительно, одного из них, отдающийся каким-то мистическим эхом, будто слова эти шепотом повторяет каждый степняк. Бурах дёргает плечом, заметив то же, но упрямо продолжает сверлить мужчину взглядом, сжимая кулаки. – За твоей пазухой пригрелась змея, – новая фраза раскатывается бесчисленными ртами Уклада. Силуэты его людей раскачиваются в мерном гипнотическом движении, туда и обратно, сплетаясь друг с другом руками. От их движений в груди разносится неприятный тревожный трепет, замираешь, неотрывно глядя. Затем вскидываешь голову лишь на новый, непривычный звук. – Прочь, – раздается дикий горловой рык, нечеловеческий, и ты не сразу понимаешь, что он принадлежит Артемию. Он хватает ближайшего степняка за грудки, приподнимая над землёй, но он отвечает безразличием, повиснув в его руках, продолжая тысячью шепчущих голосов, от которых волосы встают дыбом: – Ты старшина Уклада, его голова, погонщик стада... – Стада! – рычит в ответ Бурах, до треска ткани сжимая кулаки. – Вы звери! Безумцы! Если он ранен... – степная невеста, что рядом с ним раскрывала поросшую бурно от танца черной твирью землю, подходит ближе, касается его напряжённого предплечья. Прерывает фразу ласковой речью, такой, какой могла бы обращаться к неразумному ребенку: – Ранена твоими поступками лишь матерь Бодхо, менху. Корни ее воют, страдают, стенают под стопами. Неужели ты настолько глух к ней, раз не заметил до сих пор? Он замирает, отвечая ей пустым взглядом, уставившись в никуда. Отпускает степняка, поставив его на землю, разжимая руки. Тянешься, хочешь сказать ему, что ты в порядке, успокоить, уйти отсюда как можно дальше, как можно быстрее. Шевелишь руками, пытаясь непослушными пальцами нащупать узел, развязать его, но он все выскальзывает. Цепляешься крепко за него ногтями, рвешь отдельные нити, но без толку. – Этот стон – боль от раны, оставленной в ее теле иглой Многогранника, – отвечает Бурах, теперь смотря лишь на тебя. Ловишь его взгляд, не оставляя тщетных попыток высвободиться, слушая каждое слово. - И этот поступок никак не относится к нему, – он распрямляет плечи, отблески костра играют на мышцах его тела. Низкий голос, полный почти физически ощутимой угрозы, касается каждого в круге: – Я старшина Уклада. И я гоню это стадо прочь. Он часть моего таглура, а кто скажет иное пусть спорит об этом в ином круге, нежели этот. В круге Суок. Уклад зароптал, стройная речь сменилась разлаженными перешептываниями, переглядываниями. Но те, что внутри круга, оставались непоколебимы. Дергаешь верёвку на себя, пока большинство отвлечены, ещё и ещё, расшатывая забор, но тот крепче, чем кажется. Тем временем мужчины у костра встали во весь рост и заговорили, своими лишь голосами: – Речь не о том, старшина. Тот поступок уже в прошлом и для Уклада, и для раненой им, несомненно, матери. Сейчас другое гложет ее, о другом она волнуется, и через знаки это говорит, - мужчина держался надменно, и обращался без уважения, снисходительным тоном, точно сомневался в способности менху интерпретировать послания Бодхо, если не в его праве вести за собой Уклад. – Знаки, которые читать должен я, – отрезал Бурах, но мужчина его тут же перебил: – Дотронься крови, которую мы приготовили для змея. Холодная, как дыхание мачехи. Бодхо не согрела ее для него. Ты говоришь, что принял в таглур человека, которого отвергает земля? Голоса в круге стихли, прислушиваясь к тому, что скажет старшина. Лицо Артемия даже в таком свете явственно багровеет, и, кажется, только рука невесты, все ещё касающаяся его, удерживает Бураха от того, чтобы разорвать говорящему горло. Кто-то осмелился бросить ему вызов, посягнув на то, что он любит, причинив тебе боль, принудив к участию во всем этом. Несмотря на крепость пут, тебе удаётся высвободить ноги, взорвавшиеся искрами боли от долгого пребывания в неудобной позе. Закусываешь губу чтобы не привлекать к себе внимание шумом, наклоняешь голову, терпишь, вытягивая ноги вперёд. Их покрывает свежая кровь, ещё не вся впитавшаяся в жадно поглощающую ее землю, из которой прямо на глазах пробиваются травы. Несмотря на попытки осторожничать, тебя замечают, но наблюдают молча, это ясно как только поднимаешь снова голову. Только Бурах все не сводит взгляда с того, кто говорил так дерзко и грубо. – Амаа тат. Не его вина, что вы взяли дряную кровь, – низко рычит он. – Для чего его нарядили в это? Зачем начертили тавро на его теле? – Принести в жертву Бодхо, чтобы она приняла его как подобает, и перестала страдать. Станцует для нее, задобрит землю как покажут хорошие женщины, а ты раскроешь его по линиям, - прямой и честный ответ заставляет сорваться, оттолкнуть тех, кто ближе, прочь. Мужчины у кострища внешне спокойны, но делают шаг назад. И те, кто в круге, делают шаг назад синхронно с ними. Артемий бесится от этого лишь сильнее, окидывая их всех дурным взглядом, от которого все немеет внутри. Его голос вкрадчивый, тихий, но каждое слово оглушает. – Я все ещё в своем праве. Я старшина Уклада, я менху, и Уклад будет слушать что скажу ему я, – люди, сцепленные руками, сделали шаг обратно, поглядывая друг на друга. – И я говорю: пришло время вырезать лишнее. Развяжи его, - последнее относится только к травяной невесте, и та послушно подходит к тебе, ловко перепрыгивает забор, присаживается позади. Через пару мгновений руки уже свободны, но сил встать нет, только сидеть, прислонившись к ограде. Глаза накрывают мягкие ладони, вздрагиваешь, но ласковый голос шепчет: – Тебе лучше не смотреть. Венок снова оказывается на голове. Капли крови с него ударяются о плечи. Дурман обхватывает голову, ты теряешь сознание, на периферии оглушенный чьим-то воем.

***

Золотые просторы степи расстилаются насколько хватает глаз. Бледно-голубое июньское небо накрывает мир куполом вечернего полумрака, а слабый ветерок ласково поглаживает кожу. Вдалеке раздается гудок уходящего поезда, и со стороны станции из паровоза валят белые клубы, медленно растворяющиеся в воздухе. Время ему отправляться. Механизмы разгоняют машину, несут ее по рельсам вперёд. Вереница вагонов, виднеющаяся на горизонте, становится все меньше. В руках конверт из жёлтой жёсткой бумаги - таких здесь отродясь не водилось. В прошлый раз ты видел их так давно, лет десять назад, получая последнее письмо из Столицы. Когда поезд вернётся в следующий раз, наверняка вы получите ещё такой. Разумеется, если Спичка вспомнит о вас, окончательно погрузившись в столичную суету. Любопытство тянет открыть, прикоснуться к строкам, но терпеливо ждёшь Артемия, чтобы прочитать вместе. Поднимаешь голову вверх, разглядывая огромные своды Боен, на которые боятся садиться птицы, под которыми гудит смерть. Ты привык к этому гулу, каждый вечер приходя ради встречи после тяжёлого дня, чтобы молча заключить в объятия, а потом так же в тишине идти в сторону дома, где он снимает наконец эту бычью голову – обязательный атрибут старшины. А под ней усталые глаза. Не старшины, не менху. Не Артемия Бураха даже. Тёмы. Рука тянется растрепать волосы, и он наклоняется к ней в ответ, прикрыв глаза, прижимаясь к ласке. Мишка пронесется мимо, совсем уже взрослая девушка, возмутится чему-то своему на пороге, торопясь на встречу со своей закадычной подругой Таей, хлопнет дверью от спешки, побежит, перепрыгивая через ступеньку крыльца. И вы останетесь вдвоем. Молчать и касаться, передавая тепло, в свое время откупленное безжалостно чужими жизнями.