Искренне, твой супер-лучший-друг Кайл

Холод щипал кончик его носа и резал щёки. Мороз рассекал куртку и пробирался сквозь неё лучше любого лезвия, которым ему когда-либо доводилось пользоваться. В мыслях роилось настолько много желаний, что они удушали друг друга. Под хлёсткими порывами зимнего ветра парень опустил голову. Очень скоро ему надоело наблюдать за появляющимися на белом покрывале следами, тянущимися за ним на протяжении всего пути. Снег хрустел и скрипел под каждым шагом. Он не знал, сколько сейчас времени, но ни одна из мимолётных мыслей не потребовала проверить телефон. Темп шагов Стэна замедлился, стоило ему приблизиться к крохотной тропинке в горку. Чтобы добраться домой, нужно было по ней взобраться. Обычно, когда он шёл в одиночку, дорога занимала пятнадцать минут. Сегодня было холодно, его мозг тормозил, а лёгкие раздробились на мелкие металлические коробочки, в которые дыхание загонялось очень маленькими порциями. Не прошло и половины пути к вершине, как парень начал замерзать. Стэн крепко зажмурился. Он ощущал, как от сухости воздуха стали трескаться губы. Они онемели у мест, до которых без проблем мог дотянуться язык. Он удерживал нечто животное за забором. Оно норовило сбежать через протёртую со временем в ограде дыру, но Стэн отказывался позволять стене пасть. Распахнув глаза, он заблокировал образ видами Саус Парка. Из-за холода пришлось прищуриться, но то была малая плата за внутреннее усмирение. Вдалеке он увидел горы — они постоянно там находились, всегда прямо за углом. Заснеженные пики белели в выси, оставаясь величественными несмотря ни на что. Горы безусловно являлись одной из наиболее могучих природных стен. Разозли их, и они осыплют лавины и каскады камней, но останутся всё так же непоколебимы. Стэн ощутил зависть; горам, их силе, их устойчивости, их… Господи, когда вообще температура успела настолько опуститься? Всего двадцать минут назад он в одной только куртке без проблем мог сидеть за школой. Что изменилось? Что изменилось? В двух шагах от входной двери парень почти уверился, что ему понадобится ингалятор. Теперь лёгкие болели, усеивая грудь болью, не желающей переставать плющить его сердце об грудную клетку. Стэн не чувствовал кончиков своих пальцев, как не чувствовал и кончика носа. Уши болели почти так же, как и грудь, к тому же ему никак не удавалось отпереть дверь. Наконец, после кучи усилий парень ввалился внутрь, частыми вдохами втягивая воздух и пытаясь заставить свои лёгкие выполнять свою единственную ёбаную функцию просто дышать просто дышать дышать чёрт возьми дышать… Лёгкие Стэна расслабились, и трахея позволила сделать вдох. Он опёрся на дверь, и та захлопнулась с громким хлопком. Хорошо, что в доме больше никого не было. Несколько истерично он выдернул телефон из кармана, попутно сбросив лямку рюкзака с плеча. Время показывало 16:20. Он едва не рассмеялся из-за иронии. Жестокое и необычное наказание за его отвратительное, преднамеренное ироничное падение. Волосы оказались холодными, когда Стэн пропустил сквозь них пальцы, отделяя прядки друг от друга и исправляя беспорядок, опрятность которого его когда-то прежде беспокоила. Что-то внутри его разума призывало психику успокоиться, однако он отказывался позволять этому склонить себя к чему-либо. Он яростно затряс головой в стороны до тех пор, пока почувствовал головокружение. «Нет, — сказал он себе, — хватит, — твердил он себе, — забудь». Колени задрожали, едва держа парня в вертикальном положении. Тепло дома начинало отогревать его заледеневшие конечности; из-за этого у него задрожали плечи. Наплевав на окружение, Стэн скинул рюкзак на пол и крепко сжал в руке телефон. Тот выключился. Должно быть, он нажал на кнопку. Стэн не стал запирать дверь. Он оттолкнулся от неё и взлетел вверх по ступеням. Всё в этом месте покрывали невольные напоминания; каждая вещь была чем-то, что он видел, когда хоронил себя в своём запасном плане. Близ верха лестницы парень оступился, но совсем не обратил на это внимание. Он был в отчаянии. Марш ворвался в комнату. В считанные секунды его телефон оказался отброшен куда-то на пол (в кучу заброшенной одежды), а куртка накинута на угол кровати. Сам парень распахнул дверцы шкафа. Ногти царапнули древесину, и он едва не засадил себе занозу, однако Стэну было плевать. Ему было плевать. Он едва не разорвал до дыр свёрток со своим старым супергеройским костюмом. Тот был уже не так аккуратен, как четыре года назад, когда Стэн только его спрятал. Но этого стоило ожидать, не так ли? Прошлой ночью он вытаскивал его почти так же отчаянно, повергнутый в ужас собственными действиями и напуганный своими прихотями. Нечто странное заставило его сердце ёкнуть. Это сложно описать — почти невозможно, если попытаться объяснить человеку, который никогда не знал этого чувства. Это было крушением — ужасным, омерзительным, гнусным крушением всего него. Потому что… Потому что костюм, который он использовал в качестве тайника для своего виски на протяжении стольких лет… Оказался мягким. Он развернул каждую складку одежды и тщательно её обыскал, словно смог бы найти бутылку, если бы просто потянул за одну находящуюся не на своём месте ниточку. Эта ниточка стала бы его спасителем, тайник был бы в своём нормальном состоянии, а сам парень — в порядке. Он будет в порядке, он будет в норме, и всё вокруг него придёт в норму, если только он сможет отыскать её — просто отыскать грёбаную нитку… Бутылки не было. Её не было там, где он её оставлял. Воспоминания, которыми Стэн оказался ослеплён по дороге домой, подвели его. Тогда, должно быть, это ложь. Это должно было быть ложью, потому что он вспомнил. Спустя целый день без каких-либо воспоминаний, он вспомнил. Он выпил почти всё содержимое бутылки, а потом наугад засунул её обратно в своё хитроумное, коварное, постыдное маленькое тайное место. Парень не знал, что именно толкнуло его сделать это; от алкоголя его как минимум развезло. Но что-то да оставалось. Что-то оставалось, и если бы только он мог это найти если бы только он мог найти это прошу господи пусть оно окажется там пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйстапожалуйстапожалуйста… Пальцы Стэна наткнулись на бумажку, спрятанную среди ткани футболки. Она была мятая, потрёпанная и вся в складках, будто истёрта днями использования, но парень знал, что это не так. При рассмотрении бумажка оказалась ярко оранжевым стикером с одной единственной надписью, нацарапанной кайловским полупрописным-полупечатным почерком. ты выше этого. Спустя секунду его пальцы нащупали рыхлый, податливый пластиковый пакет. Такой же пакет, в какой бы его мама упаковала клубнику или морковь ему на обед. Это напомнило ему о счастливых временах, в счастливых местах, когда он был счастлив. Но потом Стэн увидел содержимое пакета. Он увидел яркую оранжевую баночку из-под таблеток, помеченную его фамилией: МАРШ. И увидел комочки, обрывки, остатки, мятую субстанцию из листьев, побегов, растений и травки травки травки это была травка это была та ёбаная травка. Ему хотелось выпить, ему хотелось выпить, ему так сильно хотелось выпить. Всё перед ним растянулось далеко в стороны, всё колыхнулось по углам и раскинулось, словно крылья. Это казалось невозможным; всё это было нелепо, всё было безнадёжно и бесполезно, если бы только он мог чем-то утолить эту жажду — это желание, это ёбаное — это ёбаное желание которое отказывалось убираться он просто хотел чтобы это прекратилось он хотел выпить он хотел выпить. Стена, которую Стэн воздвиг в своей голове в возрасте тринадцати лет, рассыпалась. Образы смутного и ослепляющего света от его прикроватной тумбы, отчётливого и резкого искажения его электронного будильника, кудрявых рыжих волос Кайла, ермолки, которую он так и не снял вчера, раздражённые, но заботливые глаза человека, который сталкивался с одной и той же ситуацией с пьяным Стэном Маршем в главной роли слишком много раз. Едкий вкус его утешения, гадкий жар рвоты, красота поцелуев в лоб, когда он погрузился в пьяный сон. Воспоминания о потере сознания вот так не возвращаются. Стэн согнулся, уткнувшись лицом в пол, и завыл в ковёр. Он помедлил, вдыхая настолько мало и часто, насколько только могли выдержать его лёгкие, и затем снова завыл. В нос ударил спёртый смрад; кислый от травки. Это ещё больше погрузило его во что-то, чего он не понимал. То была реакция, глубокая, тёмная и животная, из самых худших уголков его психики. Он растёкся человеческой лужей на полу, прислонившись к грубой поверхности своего ковра. Стэн обнял записку, прижав её к груди, и игнорировал пузырёк с травкой. Игнорировал его до тех пор, пока больше не мог. На глаза попался лишь уголок, и последствий всех его поступков — лишь чувства причастности к ним — стало достаточно, чтобы его лёгкие сдались. Он слишком долго существовал безо всякой на то энергии, и его дыхательные пути отказались так продолжать. Оно подбиралось медленно, небольшим опасливым кашлем, а затем поразило всё тело разом. Он с хрипом вдыхал воздух в тело, которое само себя ненавидело. Он сглотнул тянущее ощущение в основании гортани. Стэн перекатился на колени, задыхаясь от окружающего воздуха. Сердце бешено заколотилось, ускорившись, словно за ним кто-то гнался, пульсируя так, что парень засомневался, не случился ли у него сердечный приступ. Спотыкаясь, он потащился к прикроватной тумбочке и стал рыться в ней в поиске запасного ингалятора, который всегда хранил под рукой. С каждой проносящейся мимо него изнуряющей секундой Стэна разрывал парализующий страх: «Я сейчас умру, я умру, я умру». Которое переросло в «мне этого хочется, мне этого хочется, мне этого хочется». Наконец Стэн нашёл нужную вещь и отшатнулся назад. Позвоночник распрямился, когда он прислонился к боковой стороне тумбы. Всё внутри твердило ему склониться, свернуться клубочком, подчиниться — но следующее случилось неосознанно. Воля его тела к жизни оказалась сильнее желания разума умереть. Он прижал губы к специально отведённому для них месту. Выдохнуть. Нажать. Пауза. Вдохнуть. Задержать. Дышать. Повторить. Дышать. Повторить. Дышать. Стэн вытер глаза от начавших литься слёз. Он почувствовал, как внутри распространяется холод, замораживая все те злые мысли. Холод после себя ничего не оставляет. Он шмыгнул. И закрыл глаза. И опустил ингалятор на пол. Стэн свернулся калачиком, прижав колени к груди. Теперь все чувства исчезли. Он ощутил отстранённость от всего, словно пережитый опыт не принадлежал его собственной жизни. Стэн сконцентрировался на дыхании, но это лишь его разозлило. Злость внезапно вскипела внутри, погрузив грудь и сердце в воспоминание; рваный пережиток того, чем оно было прежде. Его крик утонул в пустом доме. Никогда прежде он не издавал такого звука. Неистового, разочарованного, сломленного. Он хлопнул основанием ладони по своему бедру и зашипел сквозь зубы от возникшей боли. Джинсы на коленях местами были влажными от тёкших из глаз слёз. Вулканом вспыхнул другой порыв ярости. Стэн снова себя ударил, в этот раз по голове. Вышло больнее, но это принесло ему облегчение. И тогда всё замкнулось в цикл. Ужасающий цикл, которым никто не стал бы гордиться, где он погрузился в собственную голову и ощущал всё на максимизированном уровне. У него рождалась мысль, и эта мысль вызывала чувство, которое пробуждало в нём гнев — на мир, на людей, на себя, после чего он бил основанием ладони по голове так сильно, как только позволяло ему тело. В конечном счёте его мозг начал пропускать первый шаг. Он не думал, а просто чувствовал и реагировал. Рот не сдерживал слова. — Ты никчёмный… — забормотал Стэн. Его шея начинала болеть он постоянных ударов. — Ты никчёмный!.. Но он так и не закончил мысль. Возможно, это была выработанная его телом инстинктивная защита, что-то, что не давало ему совсем уж разрушить собственный мозг. Возможно, это происходило сознательно; возможно, он не знал, как её закончить. Но она была прямо здесь, она существовала, и она уничтожила его совершенно, окончательно, целиком и полностью… Стэн не знал, столько вот так просидел на месте. Достаточно долго, чтобы его мама зашла и увидела. Стэн и представить себе не мог, каково, должно быть, застать своего сына бьющим себя по голове, словно он душевнобольной — словно он совсем чокнулся. В каком-то смысле он задумался, не чокнулся ли он и в самом деле. Наверняка человек в своём уме не чувствовал бы себя так отчуждённо? Его разрывало. Он был разорван в клочья, пытаясь обрести над собой хоть подобие контроля, стараясь почувствовать себя привычно, как нормальный человек, пытаясь ощутить себя живым, чёрт возьми, ему просто хотелось вернуться, ему хотелось хотелось хотелось… Он услышал, как она что-то кричит. Тон крайне обеспокоенный, и Стэн это знал, но не мог определить слова, как бы не пытался. Его слишком отвлекал звук стука ладони по своей голове. Стук, стук, стук, стук… Он почувствовал, как женщина обхватила его запястья и отвела руки от головы. Парень слышал собственные рыдания. Громкий тревожный рёв, потрясший всё его существо. Он эхом разнёсся по комнате. И его взбудораженные лёгкие повторно содрогнулись в вопле. И снова. И снова. И снова, пока крик не заглушила ткань маминого свитера. Она притянула сына к себе, одной рукой удерживая его руки, а другой придерживая за затылок, убаюкивая. Стэн не сопротивлялся. Он свернулся калачиком в её руках, не заботясь о том, что чувствует себя маленьким плаксивым ребёнком, потому что он им и был, ему это нужно было, он не мог иначе. Он регрессировал до состояния ребёнка, всхлипывая, плача и хватаясь за её одежду. Мама отпустила его запястья, предоставив свободу, и оберегающее обняла мальчика. — О, милый, — шептала она. — Ох, милый. Всё хорошо. Всё в порядке. Ты в порядке. Шшш… Стэн ненавидел этот звук. Ненавидел, когда кто-то шикает на его, когда кто-то вот так шипит сквозь зубы. С самого детства ненавидел. Это действовало ему на нервы и усиливало тревогу — тревогу, о присутствии которой он едва помнил. Он захныкал — звук раздался в собственных ушах громко и гулко —, зная, однако, что в чужих глазах это, должно быть, выглядело жалко. — Я знаю. Я знаю, дорогой, я знаю, — напевала его мама. И вдруг они уже тихонько покачивались. Медленно и осторожно. Она баюкала их мягкими движениями, которые успокаивали все ранее расшатанные нервы Стэна. Воспоминания вспыхнули в его мозгу. Существовало так много подходящих для их описания слов, что он просто не мог сформировать из них логические предложения. Зато он видел их. Они играли в его голове, ситуации, где он успокаивал себя в самые стрессовые периоды жизни, где он укачивал себя, пока не заснёт, или где он был совсем мелким дошкольником и покачивался, стоя. Или когда он был пьян, терял тормоза и не мог удержать себя от этого действия, потому что люди так не делают. Нормальные люди не качаются. Они этого не делают. Но в данный момент всё это было нормально. Верно? — Всё нормально, Стэнли, всё нормально. Всё было нормально. — Просто дыши, милый, — Шэрон провела рукой по его спине, ласково гладя кругами лопатки. Стэн старался, но его тело не поддавалось. Оно просто продолжало содрогаться, совершая вдохи лишь потому, что должно. — Просто дыши. Затем она вдохнула, и Стэн повторил за ней. Потом она выдохнула, и Стэн повторил и это. Вдох, выдох и повтор. Пока парень не начал дышать самостоятельно. И пока он не начал приходить в себя. Медленно. Это происходило медленно. До ужаса медленный, но необходимый процесс. Он начался с дыхания, с самых основ и покоя. Со слов «всё в порядке», даже если это могло быть не так. И как только он восстановил дыхание, он смог управлять своими эмоциями. А как только он смог управлять своими эмоциями, он смог начать думать. Слова скоро вернутся, и он больше не будет тупо нем из-за своего подавленного состояния. И тогда воцарится чувство вины. Чувство вины уже воцарилось, и Стэн почувствовал себя униженным потерей контроля над собой. Лёгкие болели, ужасное ощущение поселилось в животе, что заставило его бессвязно проговорить своё признание. — Я сделал кое-что плохое, мам, — прошептал парень. Его голос надломился. Женщина продолжила качать его, продолжила гладить рукой спину. — Я сделал кое-что по-настоящему плохое. В воздухе витал немой вопрос: «Можно поговорить с тобой об этом?» И конечно же его мама ответила: — Всё нормально, Стэнли. Что случилось? И как только его рот раскрылся, как только из него вышло первое слово, он стал путаться в предложениях. Он запинался и хрипел на словах, словно обрушившаяся с одной их тех гор лавина. Стэн начал с травки. Он признался, что украл её у отца; он курил с тринадцати лет и никогда не считал это проблемой, потому что это не казалось никакой зависимостью. (Часть про алкоголь он опустил.) Он путанно рассказал о том, как напугался, когда она нашла мурихуану в его мусорной корзине, и как сложил всё в пакет и спрятал в комнате своего друга. — Я подумал, что если избавлюсь от неё, то все проблемы исчезнут, ты забудешь об этом, и всё придёт в норму, — объяснил Стэн. Всё его тело тряслось от страха перед последствиями своих действий. Но он ещё не закончил. — Но потом вы с папой разошлись из-за того, что я спрятал траву, и я испугался. И он провалился в объяснения о своём друге. Как тот друг нашёл травку, и тот друг взбесился на Стэна за такой поступок. И теперь тот друг отказывался с ним разговаривать, а Стэн порвал с Вэнди (он опустил ту часть с изменой, потому что не хотел, чтобы мама знала так много деталей о его личной жизни), и он чувствовал себя одиноко. И всё это время она слушала его, продолжая качать и тереть спину. Она ничего не произнесла до тех пор, пока он не закончил, даже когда ему приходилось останавливаться, чтобы проглотить слёзы и ещё немного поплакать в её свитер. Когда рассказ окончился, казалось, словно с его плеч упал груз — словно каким-то странным образом он мог быть прощён, потому что рассказал матери (большую часть) всего неправильного, что натворил. Пока они оба оправлялись от настолько эмоционального события, в воздухе повисло затишье. Стэн был сбит с толку. Его сердце билось где-то в горле, заставляя замолчать. Какое-то время его мать не говорила ничего, и он испугался, что она разозлится. Он бы сейчас не смог этого вынести. — Всё хорошо, — наконец сказала она ему. Она стала покачиваться медленнее, пока вовсе не остановилась. Всё замерло. Туловище Стэна зудело, неугомонно желая продолжить осторожные движение вперёд-назад, но парень оказался поддаваться ему. — Твой друг тебя простит. Просто будь с ним честен. А если не простит, то ты сможешь завести новых друзей. Ты такой добрый мальчик, Стэнли. Правда. Ты просто допустил несколько ошибок. Ты всего лишь человек. Мама оставила поцелуй у него на лбу. Он не был уверен, почувствовал отвращение от этого или нет. Больше всего остального он чувствовал безразличие. Апатию. Он правда не знал, чего ещё от неё ожидал. Что она могла сделать кроме того, чтобы попытаться его утешить? Её совет был милым, и он его ценил, но это не слишком-то помогло ему почувствовать себя лучше. Хотя опять же, в данный момент он в принципе не очень многое чувствовал. Шэрон отстранилась от Стэна, и тот воспринял это как сигнал тоже от неё отодвинуться. Он снова прижал ноги к груди, поместив подбородок на колени. — Я поговорю с твоим отцом, — она поднялась на ноги и, наклонившись за пакетом травки, подняла его. — Это я тоже заберу. Никакой больше марихуаны в этом доме. Хватит с нас этого. Стэн согласился. Он ничего не сказал, но кивнул головой, молча подтверждая заявление. — Стэнли. Стэн поднял взгляд. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, мам. Она улыбнулась ему, и это маленькое действие изменило всё её лицо. Стэн заставил себя улыбнуться в ответ, но улыбка казалась натянутой. Он почувствовал себя лицемером. Лжецом. Женщина покинула комнату, но оставила дверь открытой. Он мог понять почему. Стэн не мог объяснить, что чувствовал в тот момент, потому что чувств было так много. Он чувствовал себя обманщиком, ужасным человеком, а ещё чувствовал себя потерянным. Он чувствовал себя лучше, чем до этого, но в то же время опустошённо. Голова болела, что парень приписал своей незрелой версии самоповреждения. Что-то в его мозгу говорило ему зайти с этим дальше, что он этого заслуживал, но его кости слишком устали. У него просто не хватало энергии. Причинение себе вреда отнимало слишком много сил. Полуприкрытые глаза побаливали и стали чувствительными от слёз, но Стэн не обратил на этого внимания. Он поднялся на подкашивающихся ногах и пнул ингалятор в сторону. Потом его уберёт. А пока? Стэн медленно скользнул в кровать, натянул на себя одеяла, завернулся в них и свернулся в клубок на боку. Он уткнулся носом в ткань, желая почувствовать успокоение от её мягкости, однако этого чувства не возникло. Он просто был. Просто существовал. Просто был другой константой. Он просто был Стэном Маршем. Он просто был там. Всё было там. И всё было дерьмово.