Искренне, твой супер-лучший-друг Кайл

Стэн понял, что всё плохо, когда проснулся с ощущением слабости и апатии. Он бы развил мысль, но сказать более было нечего. Свет проникал в комнату через щель в занавесках. Шальные ветви дерева снаружи царапнули окно его комнаты. Утренний воздух наполнился птичьим пением. Затрубил будильник. —… слушай, Том, не знаю, ходил ли ты на тот новый ужастик на прошлой неделе… — О, ты о том с блондинкой? — Да, о том с блондинкой, не знаю, ходил ли ты на него или нет, ты ходил? — Конечно, я ходил, а кто нет? Возможно именно это напугало Стэна сильнее всего. Будильник, зазывающий его привычным подкастом. Каждый раз, просыпаясь, он был взбудоражен. Он всегда бесился от этого галдежа и от мысли о том, что слышит разговор людей. Его кровь начинала вскипать от одного только представления общения. Но тем утром, когда лучи солнца прорезались сквозь занавески, а птицы щебетали серенады на улице, Стэн не чувствовал абсолютно ничего. Стэн был стеной, глыбой гипса, неподвижным биологическим скоплением. В груди он не ощущал никакого сердцебиения. Дыхание осуществлялось машинально и практически отсутствовало. Его глаза отказывались закрываться, хотя мозг подавал все сигналы вернуться ко сну. Присутствовала скорее рассеянная мысль, чем ощущение, что он совсем не выспался. Будильник наконец затих. Подкаст больше не звучал. Всё погрузилось в тишину. Мысль: никому не будет дела, если я просто перестану существовать. Обычно между ним и мыслями, закапывающими его в ямы, существовал какой-то барьер. В тот день (со светом, с птицами и без будильника) Стэн пришёл к чрезмерному выводу, что этот его барьер пал. Всё, что осталось, так это пыль и песок, от которых его суставы каменели в парализующей, сковывающей агонии, подобно которой, он уверен, что не чувствовал никогда прежде. Стэн закрыл глаза просто потому, что не мог больше держать их открытыми. Он сказал себе дышать, но ничего от этого не поменялось. Мысли в голове роились скучные и неприятные; горькие и беспричинные. Мысль номер два: мир и всё в нём — дерьмо. Апатия. Апатия, апатия, апатия и ещё больше апатии. Слова. Прилагательные, синонимы, антонимы, формулировки, фразы и мысли. Слова, слова, слова. Бормотание, бормотание. Ты слышишь деревья снаружи? Стэн слышал. Предложения перестали связываться, но его разум, не получая достаточно света из-за закрытых век, сам создал картинку. Деревья, оплетённые паутиной вен за его глазами, бросали невидимые проекции на открытые ветру и покрытые инеем окна. Тень от занавески загораживала солнечные лучи, но кинжал пронзил ткань и разорвал её на кусочки. «Взрыв», — подумал Стэн. Внутри его мозга, прямо там, где находилась настоящая его версия. Треснувшая и сломанная, словно старая кукла, это он тоже мог себе представить. Покрытый грязью и сажей наряд, потрёпанные пластиковые волосы и глаза, которые отказывались закрываться. Стеклянные и безжизненные. Загнанные в угол. Дыши, что ли. К несчастью, Стэн дышал. Его лёгкие наполнились наполовину, а затем наполовину опустели. Вдох и выдох, которые не делали ничего, кроме поддержания в нём жизни. Мысль номер три: сколь бы не была развита человеческая раса, она всегда будет жаднее животных. Однажды он вычитал это в книге. Он расположился в углу библиотеки и впитал в себя всю информацию. Это было тогда, когда он ещё думал, что у него есть мечты. На первом году размышления брали над ним верх. Он игнорировал весь мир и занимал мысли лишь чтением и продумыванием своего дня. Прошли годы с тех пор, когда он был настолько слеп, и парень честно не сказал бы, что скучает по тому времени. По правде говоря, он и не скучал. Не было в его груди никакой тоски. Не было желания вернуться к тому, «как всё было раньше». Выпивка звучала заманчиво, и его мозг попытался взмыть в воздух и отыскать что-нибудь в качестве замены, но тело сказало «нет». Ещё птицы. Что-то зашаркало на первом этаже. Стэн шмыгнул. Голова кружилась. Он вообще ел вчера? Кофе. Полглотка яблочного сока. Вода. Аспирин. И всё. Как прискорбно. Возможно, он мог бы умереть от голода. Свободно текущие мысли раскрепощали. Сухость во рту. Стэн провёл языком по зубам. Те выразили своё недовольство, стоило ему их стиснуть. Он попытался расслабить челюсть, но это оказалось легче сказать, чем сделать. Мозг говорил ему, что что-то держало его в напряжении, но он не мог выяснить, что именно. Чувства, на которые он обычно полагался для определения, что же не так, сейчас были подчёркнуто недоступны. Скрип. Шаги. Сенсорное наблюдение подсказало, что это его мама. Она ходила особым образом. Походка человека вообще вещь довольно индивидуальная. Кто-то однажды так сказал. Шаги столь же отличительны, а может даже больше, чем отпечатки пальцев. Обоснованность этого заявления была в лучшем случае сомнительна, особенно с учётом того, что он не мог вспомнить, от кого его услышал. Те шаги остановились прямо у его постели. Стэн слышал, как она стоит там и смотрит на него. Его глаза закрыты, а тело обращено спиной к остальной части комнаты, но он всё равно чувствовал её рядом. Рука женщины медленно легла ему на плечо, после чего она очень осторожно потрясла его. — Пора просыпаться, — её голос был на грани ропота, едва ли достаточно громкий, чтобы воодушевить его на ответ. Не то чтобы более громкая фраза больше склонит его к ответу, конечно. У парня просто-напросто не было никакой мотивации на это. Он игнорировал мать в меру своих возможностей, что оказалось не так уж сложно. Она не сдавалась. Спустя минуту или около того Шэрон снова его потрясла. — Давай, вставай-вставай. Так раздражает. Но, когда он так и не ответил, женщина наконец-то одёрнула руку. Мозг подсказал ему, что он чувствует облегчение, что было хорошо, потому что сам парень ничего такого не ощущал. Он слышал собственное дыхание в подушке, в которую уткнулся носом. Одежда прилипла к коже с незначительным блеском пота, будто он перегрелся во сне. Зная его, такое вполне себе вероятно. «Противно», — сказал его разум, но Стэн ничего такого не почувствовал. Ему было всё равно. На матрасе появилась крошечная вмятина в том месте, где его мать опёрлась на руку, чтобы придвинуться ближе к сыну. Его ноги соскользнули вниз под влиянием деформации поверхности, и она аккуратно, чтобы не сесть случайно сверху, подтолкнула их в сторону. Какое-то время Шэрон молчала, но, когда это время прошло, она принялась гладить его по голени. — Пора вставать, — повторила женщина, а когда он не ответил, добавила: — Стэн, просыпайся. «Убирайся», — прорычал его мозг, в то время как сам Стэн не издал ни звука. Признание требовало слишком много усилий, а он знал, как неоспоримый факт, что необходимо сохранить как можно больше энергии, просто чтобы прожить сегодняшний день. Его мозг принялся перечислять аргументы, как список важных причин для обоснования его неподвижного состояния. 1. Сегодня будет плохой день, я просто это знаю. 2. Не похоже, что кто-то соскучится по мне, это всего один день. 3. Школа бессмысленна, я всё равно всё завалю. 4. Мне нужно прийти в себя. К сожалению, Шэрон не умела читать мысли. Её осведомлённость и понимание ситуации были строго ограничены, между ними недоставало связи; и Стэн это знал. Он понимал, что она просто не могла знать, что с ним происходит, не в той степени, в которой ему было нужно. Чтобы Шэрон поняла, ему нужно было заговорить — но эта задача, эта единственная маленькая деталь, была совершенно невозможна. В горле не было ничего, что могло бы преобразоваться в слова. Язык во рту стал ватным, сделав парня немым. — Давай, Стэнли, мне нужно знать, что ты проснулся. Ещё поглаживания. Ещё потряхивания. Её тон был раздражённым. Она очевидно не была им довольна. Ему было всё равно. «Убирайся! — кричал его мозг. — Я не могу этого вынести! Это слишком!» Стэн заставил свои глаза раскрыться, хотя они и жаловались на свет в комнате. Он подумал, что, возможно, если он откроет глаза, она оставит его в покое. Возможно, он смог бы обмануть её, заставив думать, что проснулся. Возможно, он мог бы вернуться ко сну и проснуться тогда, когда сможет снова что-то чувствовать. Так много «возможно», но недостаточно действий. Его мама не заметила никаких изменений, и это лишь подстегнуло её зайти дальше. Она перестала трясти сына и наконец убрала руку с его плеча. Мгновение спустя её пальцы пробрались к бокам Стэна. Его всегда там щекотали. К тому дню не существовало лучше способа поднять его из постели. Но в тот день, когда она попыталась, ничего не произошло. Его тело не отреагировало. Ему было всё равно даже на щекотку. Шэрон отступила. «Пожалуйста, уйди». — Ты вчера принимал таблетки? — теперь её тон стал значительно мягче прежнего. Ладонь вернулась ему на плечо, но женщина больше не трясла и не гладила сына. Она просто положила её туда. Как формальность, подумал Стэн. Он обдумал вопрос, стараясь припомнить, когда пил лекарство в последний раз. Несколько дней назад, насколько он мог вспомнить. Его разум отказался увидеть здесь логику. Стэн и раньше ненамеренно пропускал приём таблеток. Конечно, он никогда не пропускал более одного дня подряд, но также никогда ещё у него не случалось настолько ужасных дней без них. Это убедило его в том, что медикаменты не работали. Они были лишь временным решением. Может быть, таблетки начали терять эффективность. Если он снова их примет, изменится ли что-нибудь? Он вообще когда-нибудь снова почувствует себя нормально? Правильно ли вообще продолжать и дальше принимать лекарства? Отец всегда говорил ему перетерпеть это. «Как только ты начнёшь принимать таблетки, чтобы справляться со своими проблемами, ты больше не сможешь преодолевать их без таблеток. Это проявление слабости. Ты не хочешь быть слабым, Стэн, не так ли?» Вот что говорил его отец. Стэн выдохнул. Его глаза закрылись. — Ты же не пил таблетки, да? — по голосу Стэн слышал, как мама нахмурилась. Она встала, матрас приглушённо приподнялся, освободившись от веса ещё одного человека. Шэрон больше его не касалась, а когда коснулась, что произошло очень внезапно, то настойчиво подтолкнула мальчика развернуться. Он покорно согласился, хотя бы потому, что не имел никакой энергии для сопротивления. Следом она попросила его сесть. Что случилось потом, он не знал. Мозг решил не замечать процесс. Но в какой-то момент он обнаружил, что сидит ровно и с открытыми глазами. Комната вокруг накренилась, а затем выровнялась, как если бы он слишком долго крутился на карусели. Шэрон что-то ещё сказала, но мальчик не слушал. Он весело проводил время, просто сверля взглядом тёмное пятно на противоположной стене, прямо около двери. По крайней мере так ему сказал мозг. Это весело. Ему нужно было выпить. Мама погладила его по плечу и вышла из комнаты. Стэн едва обратил на это внимание. Он тупо продолжил сидеть на своём месте со свешенными с края кровати ногами и ступнями чуть выше поверхности пола. Стэн почесал коленку, как будто в этом был какой-то смысл. Может быть, если он просто притворится, что счастлив, то сможет обмануть себя и снова почувствует себя нормально? Должно быть, так обычно люди и функционируют в этом мире. Не могли же они проживать дни, просто чувствуя себя искренне хорошо сами по себе. Наверняка все просто существовали в состоянии постоянной ненависти к себе. Некоторые просто скрывали это лучше остальных. Именно о такой философии размышлял Стэн, прожигая взглядом пятно на стене. Настолько мирской образ отлично подходил его мировоззрению. Его мозг сказал, что подходил, а парень не нашёл причин предполагать иное. Шэрон вернулась спустя несколько минут с кружкой воды в одной руке и бутыльком его антидепрессантов в другой. Он едва обратил на неё взгляд, всё ещё чрезвычайно зачарованный стеной. Однако отсрочка продлилась недолго; мама сделала шаг в сторону и встала прямо напротив парня, фактически заблокировав обзор на выбранную точку. Он заставил себя посмотреть на неё, в особенности глаза притянул оранжевый пузырёк с таблетками. По внешней стороне стакана скатилась капля воды. Шэрон на секунду поставила кружку на прикроватную тумбочку, с мягкой серией щелчков откручивая крышку рецептурной баночки. — Можешь остаться дома, — начала она, вытряхивая нужную дозу себе в ладонь, — если примешь их. Она закрутила обратно крышку, отложила пузырёк в сторону и посмотрела на него. Он посмотрел в ответ. Прошло несколько мгновений, после чего женщина отказалась продолжать ждать. Взяв его запястье в свою свободную руку, она осторожно вложила в чужую ладонь таблетку. Та оказалась тяжёлой, и Стэн изо всех сил старался её удержать, несмотря на свой крохотный запас энергии. Рука норовила опуститься, раскрыться, выпустить таблетку на пол. Тело желало забраться в постель и погрязнуть в жалости к самому себе, глядя в стену, пока он и всё, за что он боролся, не потеряют смысл. Он устал от земли, на которой стоял. Устал. Стэн оттолкнул побуждение отказаться от принятия медикаментов. Он сжал ладонь, несмотря на то, хотел лишь повалиться. Он ждал. Он уставился на воду на прикроватной тумбе. Он думал. Шэрон проследила за его взглядом и медленным движением подняла кружку, протянув её парню, чтобы тот её взял. Стэн так и сделал. Он взял стакан. Стекло холодило руку, и юноше стало интересно, неужели это всё, что он был способен теперь почувствовать. Холод и тепло. Лёгкий дискомфорт от пота, появившегося после крайне долгого сна. Стоит принять душ. Вместо этого он уставился на таблетку в руке. Она уставилась в ответ. Его тело желало проглотить её, но мозг отказывался позволить ему это сделать. Стэн поднял руку и запрокинул голову, прижав таблетку ко рту, после чего сжал ладонь в кулак и снова уронил её на колени. Его губы сжались, зубы стиснулись. Парень посмотрел на свою мать. «Глотай», — сказал его разум. Сопротивление. Он поднёс к себе кружку и снова запрокинул назад голову. Стэн сделал быстрый глоток воды. Та стремительно спустилась по горлу, охладив пищевод. Затем кружка была опущена, и Стэн уставился на чашку так, словно она каким-то тошнотворным образом его оскорбила. Словно одно её существование было в сущности своей неправильно. И со своей стороны он понимал, что так и было. Ибо одно лишь то, что вода была так чиста, было грехом. Ему был необходим алкоголь. — Спасибо, — сказала Шэрон. Стэн никак не отреагировал. Его взгляд расфокусировался, став тревожным и размытым. Женщина очень осторожно провела рукой по его волосам, убирая их от лица и глаз. Стэн ощущал нарастающую боль от такого сильного, такого отчаянного желания чего-то. Он рвался к этому чувству, этой тяге, но она покинула его раньше, чем он успел понять, что происходит. Мама поцеловала его в лоб, забрала кружку и баночку антидепрессантов, держа обе вещи в одной руке, и поднялась. Внезапно она уже оказалась у двери. — Мне нужно на работу. Не проведи в постели весь день, пожалуйста. Парень заставил себя кивнуть. Она улыбнулась такой улыбкой, которую не нужно было возвращать. Улыбка жалости, говорившая о нём, как о человеке, больше, чем о ней. Холод резонировал в его желудке, словно в пустой яме, отправив Стэна вниз по нисходящей спирали изнурительных потрясений. После ухода матери он теперь остался один в своей комнате. В одно и то же время ему было безразлично и… Ему нужен был алкоголь. С новообретённой целью Стэн поднялся на ноги. Те тряслись под ним, напоминая новорождённого жеребёнка. Кое-как юноша добрался до мусорной корзины. Она тоже на него пялилась. Он раскрыл ладонь. И уронил так и не проглоченную таблетку в мусорную корзину. «Тебе это не нужно», — сказал ему мозг. И, так как некому было возразить, Стэн ему поверил. Он пробездельничал в своей спальне, наверное, ещё час, не двинувшись с места у мусорки. Пожалуй, он потерялся в мыслях, но ложью было бы сказать, что парень помнил что-либо из своих внутренних бессвязных бредней. Более точным утверждением стало бы: «он потерял счёт времени». Однако Стэна этот факт не особо беспокоил. Были вещи поважнее, о которых ему стоило подумать. Стэн вышел из комнаты и спустился по лестнице, полностью не одевшись. На нём были лишь боксеры и тонкая лёгкая футболка, приобретённая ещё несколько лет назад. Когда-то раньше она была яркой, но спустя приблизительно сотню стирок цвета поблекли. Он забрёл на кухню, пиная заблудший лист ногой в носке. Стэн осмотрел дом. Он знал, что мама уехала уже давно. Он один дома. У него было девять часов свободы. Стэн мог сделать всё, что захочет. Он мог убить себя прямо здесь и прямо сейчас, и никто бы не узнал, пока не станет слишком поздно. Было что-то очень отвратительное в том, как парень думал о собственной смерти. Возможно, он был нигилистом, а возможно просто зашёл слишком далеко и больше не заботился о смерти. Или, чёрт, у этого же было название. Это называлось «быть циничным засранцем», не так ли? Да не важно. Стэн распахнул дверцу холодильника и начал копаться внутри. Нужно было что-то найти. Что угодно — совсем немного чего-нибудь, что бы помогло продержаться этот день. Лишь глоток. Блять, одной мысли о глотке стало достаточно, чтобы взволновать его. Было что-то раскрепощающее в том, чтобы больше не быть трезвым. Он был трезв. Он был чист. Четыре года — впечатляюще, конечно, впечатляюще. Он это понимал. Но в итоге он сломал всё, и теперь Стэн честно не мог сказать, хотелось ли ему вернуться к трезвости. Может быть, в конце концов травка была лишь временной заменой. Он несколько раз обыскал каждый уголок холодильника, но закончил осмотр абсолютно ни с чем. Не могло такого быть. Его отец имел ту же проблему. Ту же проблему. Он ушёл два дня назад, и что, вот и всё? Первое, что сделала его мать, это избавилась от всего пива? Какого хрена? Она знала? Что она знала? Как она узнала? Стэн грубо захлопнул дверь холодильника. Может, у него получится найти немного вина или ещё чего где-нибудь. Он видел, как мама пила вино. Не часто, но она выпивала. Так что, по логике вещей, где-то оно должно было храниться. Совсем немножко, пожалуйста, Боже, совсем немного. Поиски на кухне заняли одновременно и слишком много, и слишком мало времени. Слишком много в реальности, но слишком мало во всех других аспектах. Его разум пошатнулся. В голове возникали мысли, которые обычно ему удавалось сдерживать. Здесь должно было быть что-нибудь. Здесь всегда было хоть что-то. Хоть что-то. Что-нибудь, что-нибудь, что-нибудь. Кухня закружилась вокруг него, качаясь из стороны в сторону. Головокружение поплыло перед глазами. Он понял, что происходит, прежде, чем оно в самом деле случилось. Было в этом что-то на уровне инстинктов, пусть Стэн и не смог бы это описать. Он знал, что произойдёт. Возможно, если он найдёт что-нибудь попить, у него получится это предотвратить. Кружку кофе, быть может. У них ещё он оставался. Мама оставила в кофейнике. Стэн достал из шкафчика кофейную чашку. Поверхность её была гладкой под пальцами. Казалось, его руки наполнились тяжёлым материалом, что помогло почувствовать себя немного легче. Кухня пропахла пережаренной и подгорелой едой, напоминая последствия оставления бекона без присмотра всего на минуту дольше положенного. Подходя к кофейнику, подросток дрожал. Он подумывал взять стеклянную рюмку. Подумывал наполнить её кофе или ещё лучше — яблочным соком. С виду походило бы на то, что он действительно предпочёл бы сейчас выпить. Если он притворится, возможно это поможет. Возможно это поможет. Возможно, возможно, возможно. Однако он не зашёл в своих планах так далеко, уже начав заливать в кружку небольшое количество кофе. Он согрел стенки ёмкости, и жар обдал его лицо. Он убрал кофейник и уставился, держа кружку в обеих ладонях. Горло попыталось отвергнуть кофе, когда он всеми силами заставил себя сделать глоток. Во рту стало тепло, а зубы заболели. Кофе был далеко не таким же скользким, как вода. Стэн чувствовал, как он останавливался в нескольких местах на пути к желудку. Его внутренний голос сказал ему, что он этим обеспокоен. Его мозг сказал ему: «Тебе это не нравится». Стэн мотнул головой, пытаясь освободить свой разум от этих мыслей. Тебе это не нравится. Тебе это не нравится. Тебе это не нравится. Стэн развернулся; глаза закрыты, руки всё ещё держат кружку. Мысли отказывались уходить. Они всё ещё здесь, нарезали бесконечные круги, вдалбливались во всё его существо, словно гвозди в обветшалую палатку. Заплесневелую. Гнилую. На грани того, что её выбросят на свалку. Тебе это не нравится. Тебе это не нравится. Тебе это не нравится. Вдруг Стэн перестал трясти головой. Он открыл глаза, и вместе с тем вспышка света взорвалась перед его взором. Инстинкт взял над ним верх, и парень выпустил кружку из рук в угоду тому, чтобы отвернуться от источника света. Он едва ли уловил звук разбивающегося фарфора. Странное ощущение вырвалось из висков и бросилось вниз по позвоночнику. Оно заставило его плечи напрячься и достигло рук, пропустив по ним покалывание и сделав теплее. Даже по прошествии странного явления Стэну тяжело было прийти в себя. Он не знал, что только что испытал. Честно говоря, даже понятия не имел. Он даже не представлял, что это могло быть. Стэн приоткрыл глаза, заставив себя осмотреть кухню. Он пытался найти логическое объяснение вспышке света, которую ранее увидел, но после осмотра так ничего и не обнаружил. Никакой логической причины. Парень пропустил пальцы через волосы, при каждом проходе меняя руки. Затем, прижав обе ладони к коже головы, потянул пряди. Стоило ли ему беспокоиться? Разбитые остатки кружки разбросанными осколками лежали у его ног. Свет от окна отражался от покрытой лаком поверхности, придавая им необыкновенно сияющий вид. Кусочки фарфора складывались в едва заметное созвездие на кухонном полу. Что-то знакомое. Что-то… Было что-то знакомое в этом узоре. «У тебя их больше одной, — шепнул разум ему на ухо. Стэн прижал основание ладони к уху, прикрываясь от дальнейших бесплотных слов. Однако это не помешало голосу вернуться, куда более настойчиво. Он слышал его за спиной и практически ощущал присутствие позади себя. Сосредоточившись, Стэн мог почувствовать на своей шее ужасающий, отвратительный жар чужого дыхания. Когда его мозг снова заговорил, он принял иной голос — голос Кайла. — Не правда ли, Стэн?» Сознание Стэна отключилось. Он опустился на пол, рассеянно усевшись среди рассыпанных на полу звёзд. Острые края порезали ноги подростка, но ему было всё равно. По крайней мере он выпил весь кофе, поэтому не было необходимости вытирать с пола жидкость. Он рухнул, держась за голову обеими руками. Последняя мысль. Он подавился своими первыми за весь день словами. — Что я натворил?