ГЛАВА X 9 термидора (1794 г.)
25 октября 2020 г., 18:08
После позорного изгнания жирондистов из Конвента, страсти внутри Якобинского клуба продолжали разгораться. Якобинцы «левые» и «правые» вступали в ожесточенные споры, и Робеспьеру все труднее было удерживать в Собрании шаткое равновесие. Смерть Марата, подло заколотого Шарлоттой Корде, повлекла и без того нарастающий раскол якобинского ядра.
Казни сделались привычным явлением. В день гильотировали сразу по несколько человек. Любой, будь то крестьянин, горожанин или буржуа, заподозренный жирондистом, без разбирательств выводился на эшафот.
Диктатура Робеспьера достигала своего апогея.
* * *
Маркиз Ле Дюбуа никогда не был жирондистом. Более того, он мог бы стать самым яростным якобинцем. После казни Людовика ХVI он примкнул к революционному ядру Марата, Сен-Жюста и Робеспьера. Однако с течением времени их пути и цели разошлись, и Дюбуа отщепился от якобинского ядра. Он не состоял в Конвенте, хотя Сен-Жюст приглашал его в Комитет общественного спасения. Маркиз Ле Дюбуа сознавал, что его цели и цели якобинцев несхожи. Да, он не был монархистом, но и отдавать власть «подлому» сословию тоже не собирался. Обвиненный в измене Революции, он сумел бежать от своих палачей и теперь стремился покинуть Францию. Его Родина, охваченная огнем революции, его разочаровала. Однако встреча с прекрасной де Санси внесла в его жизнь некоторую сумятицу и смятение. Покоритель женских сердец, неугомонный Ле Дюбуа теперь сам был сражен хрупкой женщиной с самыми поразительными на свете глазами. — Давайте уедем из Парижа, — предлагал Дюбуа зеленоглазой красавице. — Ведь здесь нас ничего не держит. Более того, Париж в последнее время стал весьма опасным городом. — Но почему вы решили, что я поеду за вами? — улыбалась де Санси. — Не знаю, — смущенно произнес маркиз. — Просто за эти три дня, что я вас знаю, мне кажется, что мы знакомы уже целую вечность! И уже целую вечность я люблю вас! — Ах, оставьте, маркиз, — отмахнулась от него, как от назойливой мухи, бессердечная кокетка. — Но это действительно так, — продолжал настаивать Дюбуа. — Я полюбил вас сразу, как только заглянул в ваши колдовские глаза! — Скольким женщинам вы это говорили, Дюбуа? — усмехнулась мадам де Санси. — Я не так наивна, чтобы верить красивым словам. И уже давно. — Она вздохнула, убирая с лица непослушный локон, выбившийся из-под чепца, скрывающего ее роскошные волосы. — Хотя порой так хочется поверить в мечту, — улыбаясь, добавила красавица. — Знаете, маркиз, я никогда не любила своего мужа, бедного мсье де Санси. У меня была куча любовников, которых я меняла, как перчатки, и все они говорили мне одно и то же. В конце концов я всем пресытилась и, — вы не поверите! — решила уйти в монастырь! — Что же вас остановило? — Небольшое происшествие. Бедного мсье де Санси задавили толпы обезумевших оборванцев, что устремились 14 июля к Бастилии! Затем конфисковали мой дом в Сен-Жермене, и я чуть не последовала за своим дорогим супругом. Однако Провидение спасло мне жизнь, и я познакомилась о одной милой старушкой, приютившей меня. Теперь я уже ничего не жду от жизни, — устало закончила де Санси. — Господи! Вы так говорите, словно прожили целый век! — воскликнул маркиз. — Вы молоды, у вас еще все впереди! Я предлагаю вам свою любовь! Вместе мы уедем из этого проклятого Богом города и начнем новую жизнь. Вместе! — Вынуждена вас разочаровать, мсье. Это крайне заманчивое предложение, но я достаточно хорошо знаю жизнь, чтобы поддаться соблазну принять его. — Но почему? — не унимался Дюбуа. — Почему вы отказываетесь? Ведь вас ничего не удерживает здесь, мадам! — Потому что, — медленно начала красавица, — несмотря на весь мой житейский опыт, боюсь поверить вам, маркиз. А поверив и поехав за вами, я тем самым еще больше наврежу не только себе, но и вам. А этого, поверьте мне совсем не хочется. — Значат ли это, — быстро произнес молодой мужчина, — что я вам все-таки небезразличен? Мадам де Санси загадочно улыбнулась. — Вынуждена признать, что это так, мсье. Видит Бог, я сопротивлялась этому наваждению изо всех сил, но как я ни стараюсь, я думаю о вас больше, чем мне бы хотелось! — Мадам! — с чувством произнес маркиз, сжимая ее маленькие ручки в своих ладонях. — Только что вы сделали меня самым счастливым человеком на свете, несмотря на все ваши отказы! Знайте, отныне и навсегда, я — навеки ваш верный раб! — Ах, эти клятвы в вечной любви! — засмеялась де Санси. — Сколько их было произнесено за последние века! Однако, — добавила она, посерьезнев, — могу ли я довериться вам, маркиз? — Без сомнения, мадам, — глядя ей в глаза, твердо ответил Дюбуа. — Я готов умереть, если это потребуется для вашего благополучия!* * *
Утро 21 июля 1794 года, или 9 термидора по республиканскому календарю, ничем не отличалось от цепочки множества других. Разве что было более ветрено, чем обычно, и солнце то и дело пряталось за перистыми обрывками облаков, уносившихся в сторону Атлантического океана. До маркиза Ле Дюбуа дошли слухи, что в Конвенте поднят мятеж, и Робеспьер, Сен-Жюст и другие революционеры арестованы и находятся сейчас в городской ратуше, где их охраняет верная «новым богачам» гвардия. Самый отчаянный фрондер при дворе Людовика ХVI понял, что далее оставаться во Франции опасно. Поздно вечером, собрав свои скромные пожитки, маркиз Ле Дюбуа и мадам де Санси глухими переулками покидали Париж, некогда блистающий роскошью и изысканностью галантного абсолютизма, а ныне охваченный безумным огнем революции. Скромный экипаж, нанятый Дюбуа, выехал на дорогу, ведущую в Гавр, откуда маркиз намеревался отплыть в Новый Свет. В одном из придорожных трактиров беглецы узнали о казни Робеспьера и Сен-Жюста. Новости во Франции распространялись с быстротой полета птицы. «Неужели все закончено? — подумал Дюбуа. — Что же теперь будет с республикой? Что будет с Францией?». Добравшись до Гавра, маркиз кинулся на поиски судна, отплывающее в Северную Америку. Капитан небольшого торгового бота, следующего во Французскую Канаду, согласился взять двух пассажиров. Отплытие было назначено на заре, вместе с утренним приливом. Оставалась последняя дочь на французской земле. — Мсье Дюбуа, — заговорила поздним вечером мадам де Санси, — Я должна серьезно поговорить с вами. — Я весь внимание, сердце мое! — отозвался с улыбкой тот. — То, что я скажу, уверена, вам не понравится, мсье, но тем не менее, своего решения я не изменю. — Что-то случилось? — внимательно взглянул на нее Дюбуа. — Вы говорите таким странным тоном. — Да, случилось, — она ненадолго замолчала, словно набираясь сил. — Я никуда не поеду, мсье. — Что? — не понял тот. — Я не ослышался? — Нет, мсье, вы все правильно поняли. Я остаюсь! — Но почему, черт возьми? — взорвался маркиз. — Что за блажь вам пришла в голову? — Во-первых, — не теряя спокойствия, произнесла красавица. — Не смейте на меня кричать. А во-вторых, это вовсе не блажь, как вы изволили выразиться, а твердое и бесповоротное решение! — Но почему, любимая, почему вы говорите мне это только сейчас, за несколько часов до отплытия? — Потому что у нас еще есть время одуматься, — мягко заговорила де Санси. — Посудите сами, дорогой, что нас там ждет? Чужая, отсталая страна. Разве мы сможем быть там счастливы? Вдали от Родины, от нашей милой Франции? — Но я буду счастлив везде, куда бы не забросила меня судьба, лишь быть рядом с вами, любимая! — с жаром произнес маркиз, прижимая женщину к сердцу. — Тогда давайте останемся, — зашептала умоляюще де Санси. — Я не смогу покинуть мою милую Францию, я слишком ее люблю! — А меня? Меня вы разве не любите? — Конечно, люблю, — улыбнулась женщина. — Но и свою Родину я тоже люблю, не заставляйте меня выбирать. — Родная, поймите, — пытался убедить ее Дюбуа. — Франция уже не та, что прежде, и никогда ею не станет. Пришли новые времена, неужели вы не видите? Более того, остаться здесь, особенно людям вроде нас с вами, обладателям дворянских титулов, — значит обречь себя на верную гибель. Всех, кто когда-либо был связан с двором казненного короля, а тем более с робеспьеристами, ждет гильотина. Мы не можем тут оставаться! — Да, вы безусловно правы, мсье, — медленно проговорила шатенка. — Здесь стало опасно жить. Несомненно, необходимо немедленно покинуть Францию. — Она взглянула ему в глаза. — Я буду молиться за вас, мсье. Пусть ветер будет попутным, а море спокойным. — Я вас не понимаю, — с тревогой произнес маркиз. — Я никогда вам этого не говорила и надеялась, что никогда не скажу, но все вышло иначе. Я люблю вас, маркиз Ле Дюбуа, я полюбила вас с первого взгляда, там на площади. Но как бы я вас ни любила, свою Родину я люблю еще больше. Я и сама не знала, что способна на такой патриотизм, но в течение всего путешествия эти мысли неотступно преследовали меня, пока я не поняла: я не должна покидать Францию, как бы тяжко мне ни пришлось. И даже если мне суждено будет умереть под ножом гильотины, это будет все-таки французский нож, а не топор неизвестного охотника в диких лесах Америки. Простите меня, любимый, что омрачила вам последние часы пребывания на родной земле. Простите за причиненную боль и утраченные надежды. Знайте, я всегда буду помнить о вас!* * *
За окном забрезжил серый рассвет, когда раздавленный признанием маркиз вышел из коморки, где он коротал часы перед отплытием, и направился к стоящему на якоре боту. — Вы даже не попрощаетесь со мной? — раздался у него за спиной женский голос. Дюбуа остановился, боясь оглянуться назад. Он знал, что если сделает это, у него не останется сил на сопротивление, и под напором чувств он уступит этой хрупкой, но удивительно сильной женщине. — Вы говорили, что любите меня, маркиз, — произнесла совсем рядом де Санси, обнимая его сзади за талию и прижимаясь к его спине. — Мы уже все сказали друг другу, мадам, — глухим голосом ответил маркиз, подавляя острое желание обернуться и сжать мадам де Санси в своих объятиях. — Прощайте! — Разве так прощаются люди, любившие друг друга столько восхитительных ночей? — спросила красавица, поворачивая маркиза к себе лицом. — Они оставляют что-нибудь ценное на память. Например, вот это! Мадам де Санси, потянувшись на цыпочках, поцеловала Дюбуа долгим глубоким поцелуем. Какую-то долю секунды мужчина пытался не поддаваться этому сладкому плену, но желание, сметая все на своем пути, взяло верх, и маркиз с жаром прижал к себе хрупкое тело де Санси. Когда туман, застилающий глаза, развеялся, Дюбуа с трудом отстранил от себя женщину. — Вот это другое дело, — переводя дыхание, прошептал та. — Прощаете, маркиз Ле Дюбуа, самый отчаянный донжуан ее величества Марии-Антуанетты! — Прощайте, мадам де Санси, самая загадочная женщина в моей жизни! С этими словами маркиз быстрыми шагами направился к ожидаемому его судну, боясь поддаться магнетизму зеленоглазой колдуньи еще раз. Лишь когда он поднялся на борт, и бот, отдав концы, расправил паруса, Дюбуа осмелился взглянуть на берег. Красавица-шатенка стояла на каменном моле, глядя на отплывающий корабль. Маркиз поднял было руку, чтобы помахать на прощание, но передумал. Ни к чему слезные расставания, они никогда не увидятся вновь. Удаляясь все дальше и дальше от причала, маркиз Ле Дюбуа всем своим существом чувствовал, что там остается что-то очень важное, от чего он только что добровольно отказался, и чего никогда уже не найдет. — Я всегда буду любить тебя, — прошептал он маленькой темной точке, скрывшейся вскоре за дугой голубого горизонта.
