ГЛАВА ХIII В гостиных Петербурга
25 октября 2020 г., 18:26
Как ни старалась княгиня Бельская не думать об Алексее Румянцеве, ее усилия оказались тщетными. Образ молодого офицера неотступно преследовал ее, отняв покой и душевное равновесие.
Искренний, непосредственный в своей наивной горячности и юности, Румянцев пробудил в молодой женщине чувства, которые, казалось, она давно уже похоронила в своем сердце. Выйдя замуж по велению родителей в неполные шестнадцать, Мария покорно приняла выпавшую ей долю, и не надеясь на лучшее, запретила себе мечтать о любви и супружеском счастье. Она навсегда оставила мысль, что, возможно, и ей выпадет счастье любить и быть любимой, и старалась только по мере сил быть преданной женой и, — если Господь услышит ее молитвы, — матерью. Безупречная в своем достоинстве, молодая княгиня вскоре завоевала восхищение света своей чистотой и неприступным целомудрием, внушая великосветским ловеласами неподдельное уважение, почти благоговение.
Но судьба распорядилась иначе. В то время, как княгиня смирилась с той безрадостной участью, доставшейся ей, она вдруг поняла, что и для нее не все еще потеряно, что и ей выпало счастье познать любовь. И жизнь, тусклая и беспросветная доселе, вдруг заиграла яркими красками, как свежий снег, что выпал недавно за окном.
Устав сопротивляться своему чувству и окончательно уступить судьбе Мария вынуждена была после очередного своего свидания с Алексеем.
Они столкнулись случайно в театре, когда в антракте вышли в коридор нанести приветственные визиты знакомым, замеченным в ложах вo время первого акта представления.
— С'est vous! («Это вы!») — в один голос воскликнули они, чуть не столкнувшись у входа в ложи.
— Как я счастлив видеть вас, madame! — в восхищении произнес Алексей, целуя ее руку. — Я чувствовал, что увижу вас снова, я знал это!
— Да, и я знала, — почти прошептала княгиня. — Ведь я говорила вам, я слишком суеверна, я предчувствовала что нам суждено еще встретиться. Видит Бог, я сопротивлялась этому, как только могла, но это сильнее меня!
— Вы говорите так, словно я вам неприятен, — горько заметил Алексей.
— Ах, Алексей, ну что вы? Как вы можете? Ведь вы знаете, что это не так! — горячо запротестовала Мария. — Но вы должны понять, вы знаете это, как никто другой, — честь для меня превыше всего! И я покорная раба своей совести… Уже второй звонок, идемте смотреть балет, — добавила примирительно княгиня, хотя в груди у нее все клокотало от бессильной безысходности и отчаяния. — Не стоит так расстраиваться, Алексей, все в руках Божьих.
* * *
Так случилось, что случайно ли, нарочно, но княгиня Бельская опять встретилась с Румянцевым. На одном из литературных кружков, во множестве расплодившихся в ту пору в северной столице, молодые люди совершенно неожиданно увидели друг друга. Хотя истины ради надо отметить, что встреча эта была спланирована Алексеем, узнавшим из разговора своей тетушки с приятельницей, что молодая княгиня большая любительница таких собраний. Окольными путями Алексею удалось заполучить приглашение на один из вечеров, где он, к несказанной радости, обнаружил предмет своей страсти. Свободно перемещаясь из комнаты в комнату, изредка прислушиваясь к мерному гулу голосов, молодой человек незаметно приблизился к Марии, беседующей с миловидной дамой средних лет. До Алексея долетали обрывки французской речи, и подойдя ближе, он услышал, как дамы говорили о новом стихотворении Жуковского. — Bonsoir, monsieur Roumyanzeff! («Добрый вечер, господин Румянцев!») — первая заметила его княгиня Бельская. — Я не знала, что вы увлекаетесь поэзией. — В наше время не делать этого невозможно, — отвечал Алексей, улыбаясь лучезарной, по-детски искренней улыбкой. Молодой человек так обрадовался, что увидел княгиню, и так неумело это скрывал, что Бельская, видя это, растерялась. Она твердо решила не думать об Алексее, и вот теперь, глядя в его сияющие от радости глаза, напрочь забыла обо всех своих обещаниях и клятвах. — Вы читали г-на Жуковского? — вежливо поинтересовалась у Алексея собеседница Бельской. — Нет, не имел чести, — не отрывая глаз от лица княгини, ответил он. — Мне больше по душе сочинения старых авторов: Вольтера, Руссо, Ломоносова. — Ломоносов? Да-а, у него сильный слог, — подхватила оживленно дама. — В свое время он немало сделал для русской словесности. Румянцев, оторвав взор от Бельской, с удивлением взглянул на свою собеседницу. — Вы в самом деле так считаете? — спросил он не без изумления. — Несомненно, — улыбнулась та, но серьезнее продолжала, — Я считаю, что такие просвещенные люди, как Ломоносов, Державин, Радищев немало делают для русской поэзии. Они —цвет нашей нации, и я — не побоюсь показаться высокопарной — горжусь тем, что у меня одна с такими блестящими людьми Родина! — О, madame, позвольте выразить вам свое восхищение! — не удержался от восторженного возгласа Алексей. — Право, сейчас нечасто можно слышишь подобные речи! Скорее наоборот, люди словно стыдятся того, что они — русские! И тем приятнее узнать, что находятся благородные сердца, не перестающие восхищаться своей принадлежностью России! Мария с улыбкой слушала восторженные речи молодого Румянцева. Она, быть может, не совсем понимала, о чем он говорит, да это было и неважно для нее. Единственное, что сейчас имело значение, да и не только сейчас, это то, что она была рядом с ним, могла видеть его, слышать его голос, чувствовать его близость, приятно горячившую кровь и заставляющую гулко стучать сердце. Большего и на нужно! — Ah, ma chére! — воскликнула дама, обращаясь к княгине. — Я вижу, m-1е Sophie машет мне рукою. Вынуждена покинуть вас, mon ange («Ах, моя дорогая, … м-ль Софи…. мой ангел»), — удалилась она с милой улыбкой. Княгиня Бельская и Румянцев остались одни. — Как счастлив я, что вижу вас вновь! — заговорил сбивчиво Алексей. — Ах, прошу вас, не говорите так, — краснея, отвечала Мария. — Вы же знаете, я не люблю, когда вы так говорите. — Но что поделать, я не могу иначе! Стоит мне увидеть вас, и все мои благие намерения рассыпаются в прах, — Алексей, не смейте, — печально покачала головой княгиня. — Слышите, прекратите! — Я постараюсь, — улыбнулся Румянцев. — Нет, не могу, казните меня! Не могу молчать рядом с вами. Я непременно должен говорить вам что-нибудь, неважно что. Прощу вас, не журите меня, — быстро добавил он с ласковой улыбкой, видя, что Мария хочет возразить. — Я не виноват, что не могу не восхищаться вами, ma princesse! («княгиня!») — Alexicse, сжальтесь! — взмолилась шутливо та. — Я могу совсем потерять голову! — Да, я был бы рад, если бы это случилось, — продолжал улыбаться Алексей, но глаза его стали вдруг серьезны и смотрели на Марию с каким-то затаенным выжиданием. — А еще я был бы счастлив, если бы вы молились завтра за меня! Мария с удивлением посмотрела не него. — А что должно произойти завтра? — Нет, не спрашивайте меня, я все равно не отвечу, — покачал Алексей головой. — Просто скажите мне, что будете молиться за меня. Так мне будет покойнее! — Хорошо, я буду молиться за вас. И хотя я не понимаю, о чем вы говорите, уверена, это не бесчестное дело, ведь вы не способны на подлость. — Знайте одно, Marie: что бы ни случилось, я буду думать о вас. Помните это! — О, Боже, Алексей, вы меня пугаете! Ради всего святого, откройтесь мне! — Нет, я не могу. Не имею права. Это дело чести, вы понимаете меня? Вы все равно скоро все узнаете. И потом…потом, даст Бог, всё изменится. Всё! Мария поразилась твердости, появившейся вдруг в голосе Румянцева. Она взглянула в его глаза — они были полны решимости и светились непонятным лихорадочным блеском. — Помните всегда, Marie, — заговорил опять Алексей, и взгляд его при этом опять смягчился. — Я всегда буду думать о вас. Adieu! («Прощайте!») — Вы прощаетесь со мной? — прошептала изумленная Бельская. — Я вас больше никогда не увижу? — Надеюсь, что это не так. Но… Все мы в руках Господа нашего, нам не дано увидеть будущее. Поэтому, прощайте, Marie! Алексей склонился над рукой Марии, запечатлев на ее кисти нежный поцелуй. Княгиня, замерев, смотрела на его склоненную голову, страстно желая провести пальцами по его темным волосам, но в последний момент опустила поднятую уже было руку. Нет, она пересилит свое сердце, заглушит свою страсть! — Adieu, Alexicse («Прощайте, Алексей»), — чуть слышно проговорила Мария, опуская руку, еще хранящую тепло его губ. Алексей, не оглядываясь, быстрым шагом вышел из комнаты, и Марии в какой-то миг показалось, что взгляд, каким он посмотрел прежде, чем повернуться и уйти, был последним, и что она никогда его уже не увидит. Ужаснувшись этой мысли, Мария поспешно отогнала смутное предчувствие беды, закравшееся ей в сердце, и постаралась настроиться на горячую молитву, которую она уже мысленно возносила за Алексея.
